Официальный сайт Партии пенсионеров России

Флаг Партии пенсионеров России

Придумано неплохо

Официальная страница ПФР по РХ

Кормилец местных поселенцев

ПФРФ в Абакане

Моя Хакасия

Макет строящегося музея

Славлю трижды, которое будет

Здравствуйте, я ваша партия! Что впереди расстелется - всё позади останется.

Один _ Дмитрий Быков 4.10.2019

 

Алексей Рыбников, Марк Захаров, Андрей Вознесенский и Николай Караченцов стоят под черно-белым фото 1981 года, сделанного после премьеры оперы «Юнона и Авось» в Ленкоме. Москва. Россия. 2001 г.

***

   
     
   
2019-10-04-odin-0005.mp3
07.10.2019
24 MB
Продолжительность: 
 

Д.Быков― Добрый вечер, дорогие друзья. Продолжаем очередной наш разговор. К сожалению, сегодня я не могу отвечать на форумные вопросы. Форум еще не открылся, а я это наговариваю в среду, потому что четверг у меня занят весь очередными перелетами и переездами. Но утешительно по крайней мере то, что уже в следующий четверг мы с вами увидимся лично, смогу я разговаривать из любимой эховской студии, с воскресенья я опять дома. Естественно, что начать сегодня приходится с грустных размышлений о четырех выдающихся личностях, ушедших в совсем небольшой промежуток, за эту неделю. Это Марк Захаров, это Гия Канчели, это Вячеслав Пьецух – один из крупнейших российских прозаиков позднего СССР и самого начала России постсоветской. После этого, я думаю, он вполне сознательно удалился от активной литературной деятельности, и это тоже довольно печальный приговор эпохе. Ну и совсем недавно стало известно о смерти Карела Готта, «пражского соловья», который был одним из символов нашего детства советского.

Марк Захаров всегда был олицетворением для меня театра надежды, я об этом уже и написал. Театра, который жил ожиданием перемен и во многом делал эти перемены необратимыми. Потому что после захаровской «Юноны» во огромной степени стало невозможно вообразить откат к прежнему СССР, к СССР времен закрытости. Это был спектакль нового времени, каким-то чудом прорвавшийся в советскую эпоху. Ясно было (и Захаров об этом говорил), что в этом спектакле все: и религиозная составляющая рыбниковской музыки, и тема любви, сметающей границы, и чрезвычайно рискованное оформление, и сама рок-опера – принципиально новый для советской культуры жанр, и они единицами исчислялись. Разве что «Орфей и Эвридика» Журбина, может быть, «Стадион» Градского выдерживали сравнение с рыбниковской оперой. Все это делало спектакль каким-то чрезвычайно наглым вызовом. Это говорило уже о том, что система в самом деле трещит и шатается. И бешеная популярность спектакля показывала насущность этих перемен.

И фильмы Захарова, в том числе положенный на полку «Свифт», они, безусловно, были немного не из того времени. Другое дело, что лучший, такой самый плодотворный и самый солнечный период творчества Захарова – это именно ожидание перемен. У каждого художника есть же свое топ-время, своя эпоха, для которой он родился. Об этом Трифонов говорил: «Пришло мое время, но это время коротко». Он говорил: «Надо успеть написать», – когда его спрашивали, почему так много он пишет в последнее время. «Надо успеть написать». У каждого свое время, как у каждой птицы свое время петь, и это время быстро заканчивается. Мне кажется, топ-эпоха Захарова была примерно в диапазоне от «Тиля» до «Диктатуры совести». Это именно время надежд. А когда эти надежды начинают осуществляться, приходит время Бургомистра. При Драконе Ланцелот возможен, а при Бургомистре – нет.

И вот это очень интересно, что Захаров на протяжении всех девяностых годов (и его театр тоже) демонстрировал главным образом растерянность. Это было очевидно, и это было благородно, потому что понятно было, как себя вести в семидесятые, более-менее понятно, как себя вести в восьмидесятые. А вот в девяностые этот театр оказался на распутье, и кроме того, он начал терять всех своих звезд. Это была довольно трагическая эпоха, эпоха конца советского, когда выяснилось, что постсоветское не предлагает никаких утешений и никаких улучшений. Ничего лучшего она не предложила, эта эпоха, кроме возможности ездить за границу. Это было довольно очевидно.

Кстати, тут идет довольно бурное обсуждение, а следует ли Захарову ставить в вину поддержку Путина и достаточно двусмысленные заявления о политике последнего времени. Понимаете, вот не думаю я, что стоит ему это ставить в вину, прежде всего потому, что он действительно всей предыдущей логикой своей жизни был подготовлен совсем к другому. И когда после семидесяти лет он оказался в ситуации этих перевернутых ценностей, не он один испытал растерянность, не он один почувствовал неспособность в них сориентироваться. Кстати говоря, все лучшие умы и лучшие таланты семидесятых неслучайно жгли свечу с двух концов, как Высоцкий. Они неслучайно торопили свой уход подсознательно. Они задыхались в этой атмосфере, да; но в новой атмосфере кислород просто отсутствовал. И мне кажется, вот эта серия уходов безусловно выдающихся, очень значительных людей семидесятых годов в конце восьмидесятых и начале девяностых, – она тоже очень неслучайна. И мне кажется, что конец советской эпохи не просто так совпал с гибелью лучших ее представителей. Те, кто уходит сейчас (Данелия, Канчели, Захаров) в силу витальности своей оказались чуть выносливее и некоторое время прожили в этом безвоздушном пространстве, но уже создать что-либо великое в нем было невозможно.

***

Некоторым исключением был Канчели, который вынужден был уехать. Я с ним год назад встречался за границей, это было в Бельгии. Он был немногословен. Композитору гораздо органичнее высказываться в музыке. Но совершенно очевидно было, что новая эпоха (что в России, что в Европе) его не вдохновляет, кажется ему качественно хуже, качественно глупее, чем конец двадцатого века. Хотя многие сочинения, созданные им в Европе в последние пять-шесть лет, они, конечно, ничуть не хуже предыдущих. Это серьезная симфоническая музыка. Я помню, как он подарил мне два диска, один диск своей киномузыки, сказав: «Это слушать в машине». А второй диск музыки серьезной со словами: «Ну это так, если делать будет нечего». Я, поскольку у меня никакого проигрывателя в машине нет (машина используется для спокойных размышлений, когда никто не отвлекает), слушал оба этих диска в свободное время (слава богу, его довольно много), и поражает меня трагизм музыки Канчели. Притом, что его киномузыка так жизнерадостна, тоже в ней много тревожных нот (как в «Слезы капали…», например, эта флейта таинственная). Притом, что Данелия флейту как инструмент терпеть не может, но именно на ней он построил музыку в самом эстетском своем фильме. Это музыка трагическая, одинокая.

 

Я думаю, что вот эта ситуация русско-грузинская последних лет была для него так же невыносима, как невыносима она была для Захарова, и для всех, кто вырос, формировался во времена надежды. Тогда было понятно, на чьей стороне зло, а на чьей стороне благо, и на чьей – правда. А вот в ситуации девяностых годов – правильно совершенно сказал тогда Искандер, – «однонаправленное советское зло растворилось в воздухе». И действительно как бы вместо одной угрозы, торчащей и направленной на нас, человек стал жить как бы внутри ежа, вывернутого наизнанку, под множеством угроз, под множеством целящихся в него игл.

Это, наверное, естественная ситуация свободы. Но ведь от свободы так естественно ждать радости и так горько думать (а мы сейчас имеем для этого все основания), что новая волна свобод (которая в России, наверное, неизбежна) не принесет ничего, кроме горечи. Ничего, кроме окончательного разочарования в понятии «народ», в понятии «интеллигенция», в необходимости формирования каких-то совершенно новых понятий, оппозиций. И  в общем, да, это будет эпоха разочарования, мне кажется, еще большего, чем Перестройка. Мы столько узнаем и узнаем столько ужасного. Раскол общества достигнет таких глубин, что как нам жить вместе дальше, будет совершенно непонятно. Это не значит, что я не хочу этих перемен. Я очень их хочу – они будут более честными, чем время этой лакировки гнойника. Гнойник надо не лаком покрывать, а по возможности вскрывать. Но просто я хотел бы предостеречь от некоторых иллюзий: лучше не будет. Будет гораздо серьезнее и страшнее.

Кстати, в этом Пьецух – писатель целительный. Потому что его «Роммат» («романтический материализм») – роман, рассказывающий о том, к чему могла бы привести гипотетическая победа декабристов, как раз действительно корректировал сильно диаматские понятия истории. Он доказывал, что любое воплощение благих намерений, любое осуществление утопий и свобод, кстати говоря, ни к чему хорошему не приводит. Вот этот трезвый и чрезвычайно мрачный взгляд на ситуацию полезен. Разумеется, искусственно тормозить и искусственно замораживать развитие страны, превращать страну в тотально-репресссивный режим (здесь нельзя не согласиться со Светланой Прокопьевой, о которой мы поговорим чуть позже) – естественно, это ненормально.

Естественно, страна, где главным чувством человека является страх и отвращение, либо (если это другой человек) истерическая гордость и ненависть ко всему прочему миру, – это болезнь, это патология. Но должен вам сказать, что эта патология длится довольно долго, достаточно долго для того, чтобы сформировать несколько поколений изуродованных людей. И эти изуродованные люди не только не готовы к свободе, не только не готовы сосуществовать вместе. Нет, эти люди, для которых война и репрессии являются естественной средой, средой необходимой, средой в каком-то смысле животворной. Вот это и есть катастрофа, понимаете? Что огромное количество людей научилось дышать сероводородом, и именно этих людей описывал Пьецух во многих своих текстах, например, в замечательной антиутопии «Правильная Россия».

У него много было текстов поразительно емких и точных. Я больше всего любил повесть «От Гурьева до Маката», где высказана любимая моя мысль о том, что шестеренки, вращающиеся в правильную сторону, стираются медленнее. Кстати говоря, у Пьецуха в последние годы его жизни нота разочарования, в том числе в России, в том числе в ее путях, была довольно сильна. Другое дело, как сказал Лев Аннинский: «Пьецух – великий знаток и воспеватель русской дури». Он любил все это, но вместе с тем не мог не понимать, что это среда больная, что это среда, извращающая понятия. Мы любим это все потому, что в нем выросли, любим по ностальгическим соображениям. Любим по тому же, почему трудно и больно перерубать пуповину, связывающую тебя с родиной. Но признавать эту среду нормальной – это, мне кажется, чересчур.

***

И, конечно, дело Светланы Прокопьевой – псковской журналистики, которая сейчас является объектом совершенно бессовестного облаивания, обхаивания и противозаконного уголовного преследования, – это, мне кажется, самая важная тема нашего времени. Потому что текст Прокопьевой, которому приписывается оправдание терроризма, он ничуть не менее разоблачителен, ничуть не менее важен, чем, скажем, тексты Голунова. Я под словами Прокопьевой подписываюсь именно потому, что она сформулировала очень важную тему: стадию превращения государства в репрессивное. Репрессивным называется не обязательно то государство, которое с утра до ночи всех сажает. Репрессивное – это то государство, которое не делает ничего другого. У которого нет никакой позитивной программы, кроме борьбы с внешними врагами и уничтожение врагов внутренних. Предложить оно ничего не может.

Я помню, один такой подонок из числа русских националистов (открыто, кстати, себя называвший националистом и даже фашистом) говорил: «Да, нас упрекают в том, что наша пропаганда, наша идея, наша программа сугубо негативная. Да, это действительно так. Достаточно уничтожить всю нерусь, чтобы Русь вздохнула свободно». Ну вот в категорию «нерусь» у них (этого же нельзя называть) будет попадать все новые и новые типы, все новые категории населения. Ничего, кроме «истреблять врага» эта, как они ее называют, «воинственная цивилизация» не умеет. Ничего, кроме находить врагов и с ними бороться. Сосуществование с ними – это совершенно для них немыслимо. Не просто сосуществование, а органичное встраивание в России мировой ансамбль – нет, для них это немыслимо, они убеждены, что мировой ансамбль будет вытеснять Россию на самое последнее место в самую грязную нишу. Вот эти люди так живут, ничего не поделаешь.

Конечно, это репрессивное государство, репрессивная пропаганда, и нельзя не признать, что Светлана Прокопьева – это и есть сегодня главный объект защиты, главная точка столкновения настоящей России, свободной и талантливой, и России навязанной, с умирающим, по сути дела, и давно деградировавшим ксенофобским, имперским, националистическим проектом. Кстати говоря, это противоречие (имперство и национализм) в конце концов этот проект разорвет на части, как это уже бывало.

***

Что мне кажется очень важным… Вот тут бесконечные вопросы про формулу Штайнмайера в письмах. Я не большой специалист в европейской политике, и не знаю, что заставило Зеленского (и Украину в целом) пойти на такую форму федерализации, на такую форму интеграции Донбасса. Я знаю, что многие умы в Донбассе и многие умы в России совершенно не удовлетворятся этим подписанием и этой формулой Штайнмайера. Она им кажется половинчатой, глядя слева; она им кажется недостаточной, глядя со стороны сепаратистов. И постоянно я встречаю такие мнения, типа: «Мы не успокоимся, пока не приведем к состоянию Донбасса всю Украину». Или по крайней мере не разделим ее радикально. Эта формула компромиссна. Еще раз повторю, я не знаю, какими условиями, европейским выламыванием рук Украину будут сейчас принуждать к миру. Но для Зеленского этот шаг чрезвычайно тяжелый и чреватый гораздо более серьезным национальным расколом, чем наблюдаемый сегодня. Честно вам скажу, никакого прогноза у меня нет, ни одобрения, ни осуждения этого шага я высказывать не могу, поскольку украинская политика – это ее внутреннее дело. Я абсолютно убежден, что никакого контроля над своими границами в результате этого компромисса Украина не получит. Почему мне так кажется, я даже и не знаю. Может быть, потому что, как говорил Джозеф Хеллер, « не люблю никаких перемен, потому что никогда не видел перемен к лучшему».

Понимаете, когда есть действительно альтернатива – худой мир или бесконечная война, – наверное, надо выбирать худой мир. Проблема только в том, что это, может быть, не принесет мира. Да, может быть, разведут войска, да, может быть, все устали от войны, но раскол общества не денется никуда, и поневоле начинаешь думать о том, что никакого мира ни в Украине, ни в Грузии, ни в самой России мы не увидим. И если действительно в России настанут времена относительной свободы, независимой прессы, независимых судов и так далее, количество людей, которым это не понравится, будет значительно больше, чем в девяностые годы. Именно потому, что за двадцать лет выросло два изуродованных поколения. И вполне вероятно, что жертвы этих новых душителей, новых «компрачикосов», по всей вероятности, будут все заметнее. И голос их будет все громче, как мне кажется.

У меня есть твердое убеждение только в том, что сейчас русской интеллигенции не нужно давать советов Зеленскому. Его положение и так трагично, и мне кажется, любое вмешательство в их дела будет усугублять и их раскол, и наш раскол. Поэтому единственное тактичное поведение, которое сейчас возможно, – это промолчать. Ну и конечно, от каких-то иллюзий вроде того, что наступит на земле мир, начнется благоговение, благоволение, что удастся каким-то образом Украине замириться – эти иллюзии, мне кажется, следует оставить. Потому что можно же почитать тексты, исходящие из ДНР и ЛНР, почитать то, что говорят их идеологи в России и вне России; то, что они пишут. Это их явное недовольство компромиссом, их лютое желание продолжать войну… Понимаете, население-то никто не спрашивает, а идеологам все мало, они кровью еще не напились.

   

Последние изменения: 7 октября 2019 05:10

Оставить комментарий

avatar

Радио

Онлайн радио #radiobells_script_hash

Свежие записи

Рубрики сайта