Официальный сайт Партии пенсионеров России

Флаг Партии пенсионеров России

Придумано неплохо

Официальная страница ПФР по РХ

Кормилец местных поселенцев

ПФРФ в Абакане

Моя Хакасия

Макет строящегося музея

Славлю трижды, которое будет

Здравствуйте, я ваша партия! Что впереди расстелется - всё позади останется.

Ее величество утопия

13 Февраля 2017
Журнал «ПРОФИЛЬ»         Derspigel
Александр Генис

Александр Генис

писатель, эссеист, литературовед, критик, радиоведущий

 

30.01.2014

Ее величество утопия

Меня не интересует литература, которая описывает реальность. Я всегда с презрением относился к правдоподобной литературе…

Александр Генис         Александр Генис

 Журнал «Профиль». Проект «Книги моей жизни». Известные люди — артисты, художники, журналисты — составляют список из десяти литературных произведений, которые в наибольшей степени на них повлияли, вспоминают, как начинали читать. Ниже о книгах, повлиявших на становление его личности, рассказывает писатель, эссеист, литературовед, критик, радиоведущий Александр Генис.

 

(Публикация с незначительными сокращениями)

ПРОФИЛЬ: Первая книга в вашем списке «Первоклассница» Шварца — неожиданно.

Генис: Смысл этой книги простой — там рассказывалось о буднях и праздниках школьницы, первоклассницы, какая учительница замечательная. Это была первая утопия в моей жизни. И кончилось это трагически.

ПРОФИЛЬ: Почему?

Генис: Эта книга испортила мне жизнь. Я ждал школу, как жених невесту. Пошел 1 сентября 1960 года, и уже 2 сентября школа мне разонравилась. Человека, который больше всего на свете любит учиться, отдают в школу, которая делает все, чтобы человек ненавидел учиться. Я никогда этого не прощу.

ПРОФИЛЬ: Шварцу тоже не простили?

Генис: Ему простил, у него не было выхода. Он знал, что нет такой школы, но он писатель, он же сказки сочинял. …  Я бы хотел окончить школу Гарри Поттера и перейти в НИИЧАВО из «Понедельник начинается в субботу».

ПРОФИЛЬ: Кто ж не хочет!

Генис: Поэтому я всю жизнь сражаюсь со школой. Например, с литературой, которую изучают в школе. Я ведь, когда в школе учился, по программе ничего не читал. Знал все книги Белля, но так и не дочитал «Дубровского».

ПРОФИЛЬ: И не знаете, женился ли Дубровский на Маше?

Генис: Не знаю. Вся русская классика у меня была уже в университете, когда отошла обида. Интересно, что именно поэтому я столько сделал в педагогической сфере — я мстил школе за поруганные книги моего детства. Думаю, учителя литературы даже не понимали, что делают. Пушкин, Некрасов… Представляете, какие они разные? Но в школе они были абсолютно одинаковые, они боролись за народ. Представьте себе, кем для Пушкина был Пугачев? Довлатов написал, что для Пушкина он был как Берия. И какой же Пушкин был замечательный автор, если смог изобразить Пугачева с симпатией. Представьте, что мы Берию изображаем с симпатией. Пугачев сдирал кожу с офицеров и мазал их жиром ружья, чтобы не ржавели. Как и Берия, примерно так же. Но в школе все подавалось так, что мы были абсолютно уверены, что Пушкин на стороне Пугачева. Представляете, какая дикая концепция? Вот так и получилось с моей первой книжкой, которая на всю жизнь заразила меня любовью к утопиям. … И самое главное, что я так до сих пор и верю.

ПРОФИЛЬ: Верите в утопию?

Генис: И всегда ищу эту утопию, но обычно это связано с разочарованием.

ПРОФИЛЬ: Неудивительно, что дальше — Стругацкие.

Генис: Все и всегда. Что такое фантастика? Та же утопия. Сталинская фантастика была поразительная. Я встретил только одного человека в жизни, который знает те книги, которые я читал, — это Сорокин. Он считает, что это абсолютная чистота стиля, как мавзолей или метро. Чистая, полная, безумная… И тут появились Стругацкие. Они, конечно, тоже были полны смешных советских глупостей. Главный конфликт в их ранних книгах был между героизмом и супергероизмом. Борьба хорошего с лучшим. Но был и юмор. И они писали хорошо. Потихонечку создали свою утопию, «мир Полудня». И фишка заключалась в том, что это был мир, в котором я хотел бы жить — тогда и сейчас. В этом мире было одно свойство — работать интереснее, чем отдыхать. Понедельник начинается в субботу — это миф коммунизма. Самое смешное, что я верю в это до сих пор. Между игрой и работой я до сих пор не вижу разницы. И с тех пор я всю жизнь считаю, что самый интересный способ дружить — это вместе работать. Стругацкие замечательно живописали эту утопию. Потом они стали писать антиутопии, и чем дальше, тем хуже. Вообще, самое близкое изображение коммунизма, то, что Хрущев хотел сделать, у них. В этом смысле Стругацкие были главные защитники и идеологи коммунизма. Я успел сказать это Борису Натановичу. Ему не понравилось, потому что к тому времени он давно уже ни во что это не верил.

ПРОФИЛЬ: Стругацкие устарели?

Генис: Не знаю. Им Нобелевскую премию надо было дать. Не дали.

ПРОФИЛЬ: Дальше у вас «Жизнь животных» Брема.

Генис: Я родился в бедной ученой семье. Отец — профессор, мать работала в Академии наук, денег не было совершенно, все время сдавали бутылки. Но у мамы был доступ в академическую библиотеку, где давали книги домой. День рождения, мне 10 лет, пригласили гостей. И тут я заболел гриппом, да так, что отменили все. Чтобы меня утешить, мама принесла Брема. Это было 10-томное дореволюционное издание, каждый том мог продавить грудь. И мы весь мой день рождения провели в постели с Бремом, рассматривая картинки. Я бы остановил мгновение именно там…

ПРОФИЛЬ: Мы логично дошли до «Трех товарищей».

Генис: Когда убили Ленца, я вдруг заплакал. Впервые заплакал над книжкой. Это было неожиданно, я был совершенно потрясен — как такое можно сделать… со мной, с читателем! Мне было двенадцать. Отец потом сказал: «Я б тебя убил, если б ты не плакал». «Три товарища» — это был кодекс поведения в жизни и дружбе.

ПРОФИЛЬ: «Над пропастью во ржи» — тоже обязательная программа вашего поколения…

Генис: Вся американская литература — отдельная утопия. Никакого трагизма в американской литературе я не находил. Я находил сплошное счастье. Особенно у Хемингуэя в «Фиесте» — это же счастье! Меня не смущало, что герой — импотент. Так хорошо, весело, они все время пьют и гуляют. Опять же это была ода дружбе. Обратите внимание, что это все книги, в которых дружили мужчины, и которым женщины мешали. Не было любви. Может, потому что я еще маленький был?.. Я вот только во время нашего разговора стал об этом думать. Дело в том, что утопия невозможна с женщинами. Женщина сразу меняет ситуацию, это уже семья. Много вы видели утопий семейных? … Женщина всегда мешает утопии, потому что разъедает мужское сообщество. … Только что пришло в голову, например, «Тарас Бульба», очень люблю эту книгу, особенно начало. Не пускали женщин в Запорожье… «Тарас Бульба» — это русские «Три мушкетера». Лежит пьяный казак, раскинувшись на дороге, Тарас говорит сыновьям: «Как застало его похмелье, так он и рухнул, чтобы обойти нельзя было». Люблю! А еще дальше — пьяный казак пляшет, жарко, он говорит: сними кафтан… Тот отвечает: не можно снять. «Как сниму — так пропью». 

ПРОФИЛЬ: Все зло от женщин?

Генис: Они вносят эту самую сложность.

ПРОФИЛЬ: Гормоны…

Генис: В литературе нету гормонов. В литературе есть слова и образы. А гормоны — это ж неправда все. Я всегда был уверен, что литература — это не реальность. Меня не интересует литература, которая описывает реальность. Я всегда с презрением относился к правдоподобной литературе….

ПРОФИЛЬ: Получается, Даррелл у нас тоже утопия?

Генис: Даррелл придумал хитрую штуку: утопию сделал из своей семьи. У него ведь лучшая книжка называется «Семья и прочие звери». Он придумал себе семью, в которую можно играть по ролям. В его собственном семействе чего только не было — драмы, обманы, как у всех. Но в книгах, вроде бы автобиографических, все хорошо. У него было несколько жен. Но там нету жен. Там есть какая-то одна, которая все время любит птичек. Вместо семьи у него звери. И звери у него все страшно симпатичные. И людей нет несимпатичных.

ПРОФИЛЬ: Достоевский — у вас единственный отечественный классик.

Генис: Достоевский не был русской литературой.

ПРОФИЛЬ: Это как это?

Генис: Потому что был антисоветским писателем. Все «мои книги» прочитаны до 17 лет. Кроме русской классики. Мне даже в голову не приходило, что русскую классику тоже можно читать. Я читал только заграничную. Искренне был убежден, что вся русская литература была написана членами политбюро. Я считал, что Чайковский — член политбюро, Репин, Толстой… В каком-то смысле так оно и есть. Это сейчас мы такие умные, старые. А тогда это все была официальная советская культура.

ПРОФИЛЬ: «Братья Карамазовы»?

Генис: Я добрался до главы «Мальчики» под утро. Мне было столько лет, сколько им. Вскочил с постели, бегал от окна к постели, я рвал на себе волосы, думал: откуда он знает, что творится в душе тринадцатилетнего мальчика? Так точно он изобразил. У меня никогда больше не было такого приступа.

ПРОФИЛЬ: И это тоже утопия?

Генис: Еще какая. Мальчики Достоевского больше всего хотели что-то узнать, понять. Они были духовно интересны. И я представлял себе, что эта духовная жизнь где-то меня тоже ждет. Главной проблемой русского человека Достоевский считал его излишний идеализм. Так и сейчас в Москве, правда? Какая в нынешней Москве проблема — излишний идеализм (иронично). Хотят сделать революцию, чтобы все было честно и справедливо. Правда? «Братьев Карамазовых» я до сих пор считаю одним из двух лучших романов всех времен и народов. Великий роман. При всех моих схватках с Достоевским этот роман не отдам никогда.

ПРОФИЛЬ: Эренбург — почему?

Генис: Нормальный человек, если у него не было доступа к спецхрану, все узнавал из книги Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Мое чтение приобрело более осмысленный вид, потому что я выбирал те книжки, о которых писал Эренбург. Кроме того, это справочник диссидента, мы выросли на ней все. Как вторая литература, та, которую не проходят в школе.

ПРОФИЛЬ: Ранний Валерий Попов

Генис: …повлиял на меня больше, чем любой другой писатель, вне всякого сомнения. Он придумал способ писать, которому я, честно говоря, подражаю всю свою жизнь. У него было только смешное, только яркое, только интересное, все остальное вычеркивалось. Потом я узнал, гораздо позже, что это называется опущенными звеньями у Мандельштама. Это стало моим девизом, эти опущенные звенья. К чертовой матери все бытовые подробности, все, что может быть ватой. Надо выбросить все, что можно, выбросить, все, что неинтересно, скучно, и оставить только ту утопию, в которой тебе бы хотелось жить.

ПРОФИЛЬ: Невозможно же так писать всегда.

Генис: В этом тоже трагедия. Невозможно, но надо было…Ранние его книги я знаю наизусть. Когда мы встретились, я ему сказал: мы будем выпивать, и я буду каждый раз цитировать ваши книги. И я первый раз в жизни напился. Я вообще человек, умеющий пить, но я так напился, что потерял шапку. И Попова. Просто вы все не понимаете, как это здорово сделано. Про любовь ведь так трудно! Особенно когда мы подходим к физической части. С Довлатовым мы на эту тему говорили. Посмотрите на Лимонова, как у него это все омерзительно! А как Попов описывает? Женщина говорит мужчине: «Как ты себя чувствуешь? А меня?» Вот за это «А меня?» я ему все прощаю.

ПРОФИЛЬ: Вы уникальный человек: что- бы так восторженно про коллегу-современника

Генис: Вообще странное дело, когда ты знаешь лично писателей, которые тебе нравятся.

ПРОФИЛЬ: Жаль, с Томасом Манном лично не удалось.

Генис: Он сыграл для меня роль, которую играет обычно «Война и мир» для американцев. Я закалял на нем волю. Президент Буш, только не этот, а настоящий Буш, старший, сказал, что он в 17 лет прочитал «Войну и мир», чтобы закалить волю.

ПРОФИЛЬ: Что ж там такого ужасного?

Генис: А вы как думали! Четыре тысячи человек, и все имена непонятны. Знаете, говорят, что самое страшное для американского читателя? Когда Аграфена Петровна оказывается… Грушенькой. Издевательство, да? Как понять, что это один человек? У них печатается сзади список, кто есть кто, потому что иначе понять невозможно. Для меня такой книгой была «Волшебная гора». Я знал, что Томас Манн — хороший писатель. И я подозревал, что он тоже имеет отношение к политбюро, потому что десятитомник Томаса Манна был в каждой районной библиотеке. Десять коричневых томов. Если бы вы знали, какие я приложил усилия, чтобы достать это десятитомник, и как он у меня зачитан теперь, в Америке уже. Булгаков же не мог стоять, сразу бы украли. А Томаса Манна не крализначит, что-то было связано с политбюро. В советское время считали, раз он ругает американскую власть послевоенную, значит, наверное, наш. Томаса Манна я читал до истерики, это было так скучно.…

ПРОФИЛЬ: Экстрим!

Генис: Я читал изо дня в день, но… все время откладывал. И только когда до Нового года уже ничего не осталось, я читал подряд, с ненавистью, чтобы только закончить. Дал себе слово. Дочитал и сказал: вот теперь, падла, я до тебя в жизни не дотронусь.

ПРОФИЛЬ: И слова не сдержал.

Генис: «Волшебная гора» стала одной из моих самых любимых книг, потому что это утопия. Она — самая уютная книга о смерти. Господи, я даже хотел, чтобы у меня был туберкулез, чтобы жить в этом санатории. Я даже ездил в Швейцарию смотреть, где это происходит. И вы помните, как они там жили? Это была жизнь, наполненная сильными философскими рассуждениями, обзором мировой истории и очень вкусной едой. Вообще, говорят, у них аппетит всегда, у туберкулезных больных, поэтому по воскресеньям им давали все то же самое плюс жареного гуся. И Томас Манн стал моим любимым писателем после сорока.

ПРОФИЛЬ: А до сорока?

Генис: До сорока было разное! Знаете, с книгой вы должны встретиться, как с женщиной, вовремя. Тогда, когда все готово к зачатию. Иначе не получится. Думаю, вся западная литература была приспособлена к этому зачатию, потому что она вся была… современной, живой, говорила нашим языком, а не пушкинским. Поэтому мы так легко воспринимали западную литературу. Когда я пришел в университет, курс «История зарубежной литературы» мне казался смешным. Преподавательница, очень милая женщина, когда начинала лекцию, говорила: «Лучше бы вы вышли». Потому что я знал все лучше нее еще в школе. Русская классика требует гораздо большего усилия. «Обломов», например, стал любимым, когда учился в университете и в пожарной охране работал.

ПРОФИЛЬ: Романтично.

Генис: Никакой романтики, это был очень выгодный ход. Женился в 20 лет, нужны деньги. На все экзамены приходил в пожарной каске. При этом волосы до плеч, я же был хиппи. А профессора в основном женщины… Что я мог получить, кроме пятерки? Круглый отличник, повышенная стипендия. Так вот, читаю «Обломова». И в это время возгорание, нужно отреагировать. Меня поставили с брандспойтом, идет струя 12 атмосфер, балку может перешибить. Наверху красят рабочие… А я как раз задумался, что Гончаров пишет лучше, чем все французы вместе взятые. И направил на них брандспойт.

ПРОФИЛЬ: Посбивал?

Генис: Как уток в тире. Потом они сказали, что, пока меня не уберут, они обратно не полезут. Кто-то взял ведро, залил пожар, больше меня не вызывали. Я продолжил читать Гончарова, и никто уже не мешал. Все пожарные все время пили и играли в домино, а я читал Кафку. Ложился в гараже на санитарные носилки, украденные из «скорой помощи». Сапоги кирзовые, уши у ушанки завязывал, надевал шарф на поясницу. Брал книгу и держал ее в варежках, потому что перчатки от холода не помогали. А как перелистывать страницы? Языком. И так я перелистывал страницы Кафки. Что может быть более диким и безумным? Так я понял, что абсурд — это довольно реалистичная картина.

ПРОФИЛЬ: «Моби Дик» в нашем разговоре в качестве мощного финала.

Генис: Недавно перечитывал в четвертый раз, но опять не дочитал. Как только дело доходит до романтики и героизма… у меня все пропадает. Зато начало — совершенно замечательное. Честно говоря, главная книжка у Мелвилла не «Моби Дик», а «Тайпи». Эта книга о том, как Мелвилл сбежал с корабля китобоев и попал на остров в Полинезии. На острове жили два племени: одно людоедов, а другое нет. Он не знает, какое ему попалось, и страшно переживает из-за этого. В праздник во время обеда достают из котла мясо, а это детская ручонка. Оказалось, что и те, и другие — людоеды. Именно там он нашел свой рай.

ПРОФИЛЬ: Опять утопия.

Генис: Настоящая утопия людоедов.

 

Беседовала Клариса Пульсон

 

СПРАВКА

Книги моей жизни:

Евгений Шварц. «Первоклассница»

Аркадий и Борис Стругацкие. Все произведения

Джером К. Джером. «Трое в лодке, не считая собаки»

Александр Дюма. «Три мушкетера»

Альфред Брем. «Жизнь животных»

Дореволюционные подшивки «Вокруг света»

Эрих Мария Ремарк. «Три товарища»

Джером Д. Сэлинджер. «Над пропастью во ржи»

Джеральд Даррелл. «Моя семья и другие звери»

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы»

Илья Эренбург. «Люди, годы, жизнь»

Валерий Попов. Ранние произведения

Томас Манн. «Волшебная гора»

Герман Мелвилл. «Моби Дик»

http://www.profile.ru/pryamayarech/item/78666-ee-velichestvo-utopiya

+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

Страница в Википедии

Alexander Genis.jpg

Александр Генис родился в Рязани, 11 февраля 1953 (64 года) вырос в Риге. Окончил филологический факультет Латвийского университета.
В 1977 году эмигрировал в США, живёт в Нью-Джерси.

Более двадцати лет Александр Генис работает на Радио «Свобода», где ведёт передачу «Американский час»; в «Новой газете», сотрудничает с рядом сетевых и печатных периодических изданий. Генис — автор и ведущий телецикла «Письма из Америки». На протяжении многих лет публиковался в тандеме с журналистом Петром Вайлем. Плодотворно сотрудничает с русскоязычными СМИ России и Америки: «Радио Культура», телеканал «Культура», работал в эмигрантской газете «Новый американец», которую издавал Сергей Довлатов.

Его книга «Довлатов и окрестности» по данным 2016 г. имела 6 изданий на русском.[1]

Александр Генис — член редакционного совета журнала «Иностранная литература». Сын Александра Гениса, Дэниэл Генис (род. 1978), американский литератор, критик и журналист.

Произведения 

Книги 

  • Генис А. А. Американская азбука (2000)
  • Генис А. А. Пейзажи (2002)
  • Генис А. А. Трикотаж (2002)
  • Генис А. А. Шесть пальцев (2009)
  • Генис А. Фантики /  Александр Генис. — М. : Астрель : CORPUS, 2010. — 192 с. : ил. (ООО «Издательство Астрель»)
  • Генис А. Колобок и др. Кулинарные путешествия /  Александр Генис. — М. : Астрель : CORPUS, 2010. — 416 с. (ООО «Издательство Астрель»)
  • Генис А. А. Странник (2011)
  • Генис, Александр Александрович. Обратный адрес : автопортрет / Александр Генис. — Москва : Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2016. — 444, [4] с. — (Уроки чтения).

Книги-эссе о литературе и культуре 

  • Генис А. А. Вавилонская башня
  • Генис А. А. Довлатов и окрестности: филологический роман. М.: Вагриус, 2001. — 288 с.
  • Генис А. А. Иван Петрович умер
  • Генис А. А. Билет в Китай
  • Генис А. А. Частный случай
  • Генис А. Довлатов и окрестности / Александр Генис. — М. : Астрель : CORPUS, 2011. — 736 с. (ООО «Издательство Астрель»). Дополненное издание включает расширенный вариант сборника «Частный случай».
  • Генис, Александр Александрович. Уроки чтения : камасутра книжника / Александр Генис. — Москва : АСТ,  2013. — 349, [3] с. — (Проза Александра Гениса.)
  • Генис, Александр. Космополит. Географические фантазии / Александр Генис. — Москва : АСТ: CORPUS, 2014. — 512 с.

Совместно с Петром Вайлем 

  • Современная русская проза
  • Потерянный рай
  • Вайль, Петр. 60-е. Мир советского человека / Петр Вайль, Александр Генис. — Москва: АСТ: CORPUS, 2013. — 432 с.
  • Русская кухня в изгнании
  • Родная речь
  • Американа

Радиопрограммы

Александр Генис с 1984 года сотрудничает с Радио Свобода. Является редактором и ведущим программы «Американский час Поверх барьеров» в Нью-Йорке[2].

  • Поверх барьеров — Американский час. Еженедельная авторская культурологическая программа Александра Гениса на Радио «Свобода»[3].
  • Довлатов и окрестности — Цикл передач А. Гениса на Радио «Свобода», март — апрель 2007[4].

Примечания

Ссылки 

0 0 голос
Рейтинг статьи

Последние изменения: 13 февраля 2017 11:02

guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Радио

Онлайн радио #radiobells_script_hash

Свежие записи

Архивы публикаций

Рубрики сайта

0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
()
x