Официальный сайт Партии пенсионеров России

Флаг Партии пенсионеров России

Придумано неплохо

Официальная страница ПФР по РХ

Кормилец местных поселенцев

ПФРФ в Абакане

Моя Хакасия

Макет строящегося музея

Славлю трижды, которое будет

Здравствуйте, я ваша партия! Что впереди расстелется - всё позади останется.

От первого лица

 

 

От первого лица

фрагмент 2

Михаил Шевелев

 
  28.02.2018

 

Он появился, повторила Маша. Через два дня после того, как ты уехал. Мама позвонила, я на работе была, она говорит — не задерживайся сегодня, у нас гость, хочу, чтобы ты тоже была.
Что за гость?
Увидишь. Сюрприз, сюрприз!
Я вечером возвращаюсь — ого! — гость, похоже, не рядовой, мама сервиз кузнецовский вытащила, это только по особым случаям бывает, и платье серое надела. Через полчаса — звонок в дверь. Мама говорит — открой. Я открыла — чуть не упала, честное слово. Как будто ты вернулся, но лет, скажем, через двадцать. Очень похож, правда, одно лицо. Я потом присмотрелась — даже улыбка похожая, и брови вскидывает так же, когда удивляется.
— Владимир?
— Владимир. Владимир Львович. Небедный человек. Букет маме принес такой, ну, не на углу купленный, французского шампанского две бутылки, торт от «Печерского». И одет так, знаешь, вот неброско, но я же вижу, сколько это стоит.

Михаил Шевелев

 

Картинки по запросу михаил шевелев

Сотрудник Радио Свобода с 2008 года. Обозреватель прессы, редактор сайта. 
Родился в 1959 году в Москве. Выпускник Института иностранных языков им. Тореза. С 1990 по 2005 работал в еженедельнике «Московские новости».

 

— Ясно. А чего пришел-то?
— Он маме потом, после того разговора сам, оказывается, позвонил, они предались воспоминаниям, она его и позвала. Но это версия для мамы, как выяснилось.
— А на самом деле?
— Вот теперь слушай. Сидели, болтали, все было очень мило. Он исключительно обаятельный человек и рассказчик просто фантастический, мама, гляжу, тает — я даже, грешным делом, подумала… Он меня расспрашивал — где училась, как работается в институте, какие дальше планы, потом про тебя зашел разговор, случайно… ну, это я думала, что случайно. А мне же только дай, я и рассказываю, раз человеку интересно — вот, на политологии учится в Университете Нью-Йорка, приехал, потому что тема по России, так и познакомились. А как, Владимир Львович вдруг спрашивает, Дэвид ваш относится ко всей этой истории с их выборами — или ему это все безразлично? Просто интересно…
Ничего себе, говорю, безразлично… да он просто на стену от ярости лезет, когда про козла этого крашеного слышит. Нет, конечно, он Клинтон тоже цену знает, сучки этой, его выбор — Сандерс, он у него на кампании даже волонтерил, до помощника начальника штаба дорос, между прочим. И вообще, Дэвид — человек с биографией, его еще на occupywallstreet винтили. И чего это вдруг — мой?

Да видно же, говорит Владимир Львович. Извините, впрочем, если обидел, просто интересно, чем молодежь в мире дышит.
Да-да, говорит мама, мне тоже очень интересно, только мне никто ничего не рассказывает.

Из рецензий

 

Вполне читабельный, благо не утомляющий длиной, всего 145 страниц , криминальный триллер, основанный на становлении и бытовании крупного российского бизнеса, и связанной с ним бизнес-элиты. Действие и сюжет развиваются на протяженни более чем тридцати лет и оканчиваются в наши дни. 
Подробнее на livelib.ru:
https://www.livelib.ru/author/644991-mihail-sheveljov

 

 

Ну, меня понесло немного… шампанское это… а я еще в таком настроении была после того, как ты уехал… Хочешь, спрашиваю, расскажу? Пока не мой, но будет мой — ясно?
Они расхохотались. Я тоже.
Мне, наверное, пора, говорит Владимир Львович, кажется, вам, Марина, надо поговорить с Машей без моего присутствия.

Мама сказала — нет, без чая с тортом вы отсюда, Володя, уйдете только через мой труп. А с этой что разговаривай, что не разговаривай — всё без толку.
А через неделю я выхожу после работы, возле института машина припаркована — здоровенный такой Tahoe черный — стекло опускается, я гляжу — Владимир Львович. Разрешите, говорит, Маша, я вас подвезу.

Случайно услышал об этой повести, заинтересовался, прочитал. Было интересно.
 

Я села. Ну, это всё мои фантазии — я думала, может, он про маму хочет со мной поговорить. Но нет. Мы отъехали от института, потом остановились.
Извините, что всё так неожиданно, говорит, но так обстоятельства сложились. Сейчас слушайте меня внимательно и не перебивайте, хорошо? Если возникнут вопросы — потом зададите.
Хорошо, говорю, Владимир Львович, я слушаю.

Маша, обстоятельства сложились такие, что вам надо очень срочно повидать Дэвида. Американской визы, как я догадываюсь, у вас нет. Вот вам телефон — позвоните по нему, назовете свою фамилию, отдадите паспорт, через три дня будут виза и билет. И не волнуйтесь — там все оплачено. Вот карта, вот пин-код от нее, там вам хватит на все — и на проживание, и на все остальное. Ваше дело — передать Дэвиду вот этот конверт. Поверьте мне — это жизненно важно. Не предупреждайте его о своем приезде, прошу вас. В аэропорту купите симку местную, тогда позвоните. И не обсуждайте это, пожалуйста, ни с кем. В том числе — с мамой. Я видел, как вы живете, и у нее, понятное дело, возникнут вопросы. Скажете — ни о чем не волнуйся, это Дэвид хочет меня видеть, он деньги нашел и заплатил за билет и гостиницу, потому что соскучился сильно. На работе, думаю, сами как-нибудь договоритесь. Все понятно?

Под крышей Трампа своего 
Стало известно, что Трамп планировал построить в Москве небоскреб, в котором хотел подарить Путину пентхаус за 50 млн долларов с отдельной конурой для Пескова.

 

 Ничего, отвечаю, не понятно. Что происходит-то? А если я откажусь?
Имеете полное право. Вы не обязаны мне верить. Но я должен вас предупредить, Маша, обстоятельства сложились крайне неудачно, а могут закончиться совсем плохо. Для Дэвида в том числе.
— И ты поверила?
— Я подумала сначала — розыгрыш какой-то. А потом… знаешь, как он меня убедил?
— Как?
— Давайте, говорит, Маша, вы сейчас перейдете улицу, вон там банкомат, видите? Проверьте баланс карты. Потом хотите — возвращайтесь за конвертом, хотите — дальше идите. Я пошла. И вернулась.
— Ну?
— Там было пятьдесят тысяч, Дэвид. Долларов.
— Ого… можно было в Ritz-Carlton поселиться.
— Я его спрашиваю — что в конверте-то, Владимир Львович? Не волнуйтесь, говорит, ни наркотиков, ни полония там нет.
Показал мне содержимое — маленькую бумажку, на ней от руки что-то написано, и ключ, увесистый такой, явно от входной двери — и заклеил. И я решила — какая разница? Розыгрыш или не розыгрыш, даже если он просто сумасшедший, хотя не похоже совсем, плевать — так я тебя хоть повидаю, деньги же настоящие. Чем я рискую? Взяла конверт. На следующий день позвонила по телефону, который он дал, через три дня принесли паспорт с визой и билет… ну, вот.
— Бред.
— Да. Но я-то не бред?
— Еще какой. В смысле не бред.
— То-то же. А я ведь здесь, сама не верю… Он еще сказал: вы все гадаете — розыгрыш это или я сумасшедший? Не мучайтесь, скоро все разъяснится. Если Дэвид решится — он с вами поделится. И боюсь я, что этого не избежать.
— Давай сюда этот конверт.
Вскрыл я его. Внутри, действительно ключ какой-то и бумажка, на ней написано: «google.docs, сначала — файл № 1, потом — № 2. Соблюди очередность. Код доступа — 1473685».
— Планшет у тебя с собой?
— Да.
— Доставай, будем разгадывать тайны Вселенной.
— Черт, — говорит Маша, — совсем забыла. Владимир Львович просил эсэмэску ему прислать, когда я с тобой увижусь. Даже две — одну из Шереметьево, после того как границу пройду — но это я сделала, а вторую забыла, он, наверное, волнуется… все из-за тебя… секунду… ты включай пока.
— Готово. Идешь?
— Сейчас… странно, третий раз отправляю — пишет «Не доставлено». Ладно, потом еще попробую.
Это было видео. В кадре — человек, которого Маша называет Владимир Львович.
Он улыбнулся. «Как я догадываюсь, вы смотрите это вдвоем. Поэтому для начала послушайте меня оба. Жизнь Дэвида, Маша, станет несколько иной после того, как он досмотрит это до конца. Думаю, что на некоторое время она станет очень непростой. На какое — не знаю. Вы уверены, что вам нужны его проблемы? Поверьте, они будут серьезные. Точно такой же вопрос я хочу задать тебе, Дэвид: ты уверен? Тебе при этом будет сложнее — в силу обстоятельств ты будешь отвечать за Машу в большей степени, чем она за тебя. Во всяком случае, пока. Войти в эту историю легко — нужно просто узнать. Выйти будет практически невозможно. Вы оба готовы? Нажмите на паузу и подумайте».
— Не похож он на сумасшедшего, — говорю. — Хотя…
— Нет, он не сумасшедший, — отвечает Маша.
— Откуда знаешь?
— Потому что я ему сейчас поверила.
— Почему?
— Не знаю. Просто поверила. Так не врут.
— Тогда давай решать. Вдвоем смотрим? Мой ответ — да.
— Но Владимир Львович говорит, что будут проблемы…
— Дальше — что? Будут — не будут… там разберемся. Мне, знаешь, что главное? Чтобы вместе с тобой.
— Мой ответ — да.
«Поскольку я редко ошибаюсь в таких вещах, то поздравляю вас с совместным решением, — сказал Владимир Львович, когда я снял файл с паузы, — мало было сомнений в том, каким оно будет. Сужу, между прочим, Дэвид, исключительно по Машиному выражению лица в те моменты, когда речь заходит о тебе. Итак… да, последнее перед тем, как перейдем к сути дела. Извини, пожалуйста, что обращаюсь к тебе на «ты». Мы никогда не встречались, но все-таки я — твой отец».    

90-е

Жизнь началась другая и, как любит выражаться Илья Ильич Крайнов, — ого-го какая. Через полгода я раздал все долги, да что уж там — сам стал вполне себе кредитор. Очень скоро поехали с Юлькой в первый раз в Турцию и еще скорее стали вспоминать со смехом, какое это на нас произвело впечатление — ну, это когда уже в Париж стали летать на выходные. С родителями попрощались, купили квартиру в Лефортово. Когда зашел как-то к Илье посоветоваться, какую машину брать вместо моей «нивы», которая уже грозила на ходу развалиться, он сообщил — бери подороже: Аркадий объявил, что компания всем сотрудникам половину стоимости будет компенсировать, потому что мы не нищеброды какие-нибудь, нас теперь волнует статусность и престиж, понял?
Потому что дела у «Красной горки» — уже не торгового дома, а, бери круче, многопрофильной компании — в гору не шли: они туда бежали, неслись и рвались. Понять при этом, что это за дела, оказалось непросто.
Когда я только появился в особняке на Веснина, то застал еще отголоски прежней эпохи — из кабинетов доносились слова «бартер» и «взаимозачет», сотрудники по телефонам пререкались с кем-то из-за персиков, помидоров, гарнитуров и компьютеров, по коридорам шествовали люди в спортивных штанах и ярких пиджаках, с первыми мобильными телефонами в руках размером с армейскую радиостанцию. Я с утра до ночи переводил инструкции к холодильным установкам, описание «двести восемьдесят шестого» компьютера, инвойсы на овощную тару и гарантийные письма для таможни. Но это всё были, как выяснилось, прощальные аккорды. «Красная горка» готовилась к покорению уже совсем других вершин.
Новые времена начались с цемента. Цемент явился к нам в офис в виде грузного мужика с одутловатым лицом, на которого ходили посмотреть, как на какого-нибудь дикобраза в зоопарке. Это был Юрий Чурбанов, бывший зять Брежнева, отсидевший лет пять при Горбачеве, вышедший и создавший компанию «Евроцемент», которая мгновенно превратилась в короля цементного рынка.
— С какого перепуга вдруг нам сдался цемент? — поинтересовался я у Ильи.
— Строиться будем.
— В смысле — новый офис?
— Это само собой, но это мелочевка. У Аркадия есть идея, и он с ней носится как подорванный. Всю эту торговлю — побоку, говорит, забыли раз и навсегда, а всё, что есть, вкладываем в стройку. Там, говорит, только там настоящая перспектива — он слово «девелопмент» выучил, чтоб ты знал.
— И чего будем возводить?
— Всё. Жилье, офисы, гаражи, дороги, неважно — лишь бы это было что-то капитальное. Я не понимаю, чем ему сейчас плохо живется, но что-то он такое видит.
Ладно, наше дело маленькое, стройка — так стройка. Надо, думаю, почитать чего-нибудь про марки цемента, что ли, и что там еще есть на этой стройке — швеллеры какие-нибудь, опалубка, перекрытия…
И гости «Красной горки» менялись на глазах. На смену спортивным штанам и ярким пиджакам быстро приходили деловые костюмы и строгие галстуки, все чаще слышалась в коридорах иностранная речь.
Последнее обстоятельство меня, конечно, радовало, потому что к тому времени я в компании уже стал не последним человеком, директором департамента по внешним связям и пиару. Меня даже стали звать на директорскую летучку по утрам. Там как-то Аркадий Самойлович и предложил — не возражаешь, если мы на тебя еще и протокол повесим? А то клиент чем дальше, тем больше приходит нерусскоговорящий, его надо встречать, обустраивать, развлекать. Как-то надо эту работу выстраивать уже системно… естественно, оклад мы тебе на треть увеличим, получаешь машину с водителем, все дела. Потянешь?
Потяну. Спасибо за доверие.
И было это «спасибо» совершенно искренним. Где бы был я сейчас, думаю, если бы не подобрал меня тогда Илья, и не пересеклись наши пути с «Красной горкой»? Да по электричкам бы побирался, скорее всего.
И только раз за все это время вышел я из особняка на Веснина с каким-то неприятным чувством. Испуга? Нет. Смущения? Тоже нет. Желание скорее позабыть — вот что это было за чувство. Такое испытываешь после ночного кошмара, когда уже понимаешь, что все пережитое было только сном, но поверить в это до конца еще не можешь.
В тот день я шел по коридору и увидел, как из приемной Ильи выходит человек — походка чуть вразвалочку, губы подобраны, волосы совсем редкие стали. Он взглянул на меня и улыбнулся. И не понять было, то ли узнал, и улыбка эта означала — да ладно, чего уж там, что было, то прошло, то ли не узнал, а отреагировал дежурно вежливо, случайно встретившись взглядом с незнакомым человеком.
Я дождался, пока он скроется за поворотом, и зашел к Илье.
Анекдот, спрашиваю, знаешь, как невеста на еврейской свадьбе на дерево залезла?
Поржали, еще какие-то новости обсудили.
— Что, кстати, за мужик от тебя сейчас вышел, лицо знакомое, а вспомнить не могу, где я его мог видеть.
— Да ну, у него такое лицо, что сроду не запомнишь. Это партнеры наши питерские прислали человека на переговоры. У них там в Ломоносово такие возможности открываются в порту… короче, есть что обсуждать.
— А, ну ладно.
Забыть, думаю, побыстрее, и дело с концом. Тем более, что плохого он мне не сделал ровным счетом ничего. А что было — то действительно прошло.
28.02.2018

«… я твой отец. О нашем родстве я тебе сообщаю не ради сентиментальных чувств. Я делаю это вынужденно. Ты не должен был никогда узнать о моем существовании. Но произошла случайность, которую невозможно было предвидеть. Так сложились обстоятельства. Из-за этого теперь нам всем придется позаботиться о своей безопасности. И позаботиться, Дэвид, всерьез. Для того чтобы ты понял, насколько всерьез и почему я обращаюсь к тебе в такой странной форме, я должен рассказать тебе историю твоей семьи. Наберись терпения.
Итак.
С твоей мамой мы познакомились в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в Москве. Ее звали тогда Юлия Капович. В восемьдесят седьмом мы поженились и она стала Юлия Воловик. В девяносто восьмом родился ты, и мы назвали тебя Давидом. Через полгода после этого мы расстались: мама с тобой уехала из России, я остался.
Это решение не было добровольным. Мы вынуждены были так поступить. Причина — в обстоятельствах нашей прежней жизни.
Я работал тогда в компании, которая называлась «Красная горка». Теперь она — Global Access. Это были девяностые, и это был русский бизнес — откаты и наезды были обычным делом. Компания сначала занималась оптовой торговлей, потом переключилась на девелопмент…»
— Otkaty и nayezdy — это что такое? — спросил я Машу, выключив просмотр.
— Kick-backs и raiding.
— Ого, ну у меня и предок — если, конечно, не врет… хотя face control проходит.
— Брось, он правду говорит — тогда такие вещи вообще никого не волновали, мне мама рассказывала. Так все выживали. Давай дальше посмотрим.
«… все изменилось в конце девяностых, точнее, в девяносто восьмом».    

1998

Девяносто шестой, конечно, выдался нервный год, не сказать — панический. Все на взводе, никто не понимает, чем дело кончится с этими выборами, да и будут ли они, и кто в результате будет рулить в стране. С утра до ночи у Аркадия совещания — наших собирает, чужие какие-то приезжают, до ночи сидят, что-то решают, что — не понять.
К лету определились, похоже, что делать, трясучка прекратилась, занялись какой-то осмысленной работой. Ну то есть как — осмысленной… Что ни день, так обязательно две-три колонны во двор заезжают и мрачные мужики таскают к нам в хранилище сумки, мешки, коробки — потом наши это дело дальше волокут куда-то.
Нал, лаконично ответил Илья на мой вопрос. Это на выборы — концерты всякие оплачивать, бюджетников подкармливать, то да се. Мы все закрома вытряхнули, даже зарплату, наверное, задержим на месяц, но дело того стоит, поверь, иначе можно вообще всего лишиться, сам видишь, что происходит. Мы свои даем и еще за других отвечаем, типа, старшие по бригаде.
Всех привлекли к борьбе против коммунистического реванша, никто в стороне не остался.
У тебя же, сказал Илья, жена в газете работает, верно? В «Курьере» же? А может она с Аркадием интервью сделать — типа, отечественный бизнес в этот судьбоносный час возвышает свой голос в защиту ценностей демократии и рынка? Ему надо хвостом помахать, чтоб все видели, что «Красная горка» правильно понимает текущий момент и стоит на стороне сил добра.
Да не вопрос, говорю.
Когда интервью вышло, Аркадий Самойлович чуть не прослезился. Никогда бы, сказал он, вызвав меня к себе — номер «Курьера» с его фотографией и заголовком «Не представляю себе России с другим президентом» лежал на столе, — никогда бы не подумал, что я такой умный. Вот, передай, пожалуйста, супруге скромный сувенир от меня.
Ничего себе, скромный — карата на два, сообщила Юлька, осмотрев сувенир… очень удачно поступилась я профессиональной честью.
Осенью выборы, слава богу, прошли, и стало понятно, что бригада наша поставила на правильный номер. И раньше-то дела шли неплохо, а уж теперь… Илья карту Москвы повесил у себя в кабинете — иначе, говорит, я не могу все объекты упомнить, они у меня путаются в голове. Красными флажками на ней были отмечены уже сданные, зелеными — те, что в работе, синими — неосвоенные пока, но «Красной горке» принадлежащие участки под застройку. В глазах рябило.
Отдельным номером программы шли два объекта — не под застройку, а купленные: ресторан «Прага» и гостиница «Центральная». Это, как выяснилось, было не для бизнеса, а для души. В «Центральной» Аркадий Самойлович и сопровождавшие его лица неизменно останавливались в дни бурной молодости, когда добирались до столицы из своей Красной Горки, а в «Праге», понятное дело, гуляли.
Теперь «Центральную» и «Прагу» купили у города, закрыли на полгода, сделали умопомрачительный ремонт — никаких даже турок близко не подпустили, аж финнов выписали — и с невероятной помпой открыли заново. В «Праге» отмечали что ни попадя почти каждую неделю, а «Центральная» стала у нас чем-то вроде ведомственной гостиницы — там, а не в «Национале» или «Метрополе», селили самых важных иногородних контрагентов.
Ну и москвичи, бывало, заглядывали. Мне что ни день — звонки: на такую фамилию забронируй на сутки, на сякую. Дело понятное, все люди… фамилии разные встречались, попадались и знакомые, звучные, был там у нас люкс специальный на такие случаи.
Мне от этой «Центральной» — одна непрерывная головная боль. То кто-нибудь перепьет, то драка какая-нибудь, то уедут, не заплатив. Один клиент наш, американец, здоровенный такой блондин довольно хабалистого вида — тот вообще не нашел ничего лучше, чем пойти через дорогу в Night Flight, привести оттуда девок и, мало того что устроить дебош, но еще и обмочить весь люкс.
Где вы нашли этого козла? — спрашиваю у Ильи. Сам, отвечает, нашелся, приехал к строительным проектам принюхаться, носится еще с идеей конкурс красоты в Москве устроить.
Да, говорю, конкурс красоты — это, похоже, его, но я тебя умоляю, снимите вы с меня эту «Центральную», борделем руководить — ну не мое это.
В «Праге» самые напряженные дни бывали, когда мэр приезжал на наши пьянки — раз в месяц обязательно, а то и чаще. Тут уж все на уши вставали, потому что благосостояние «Красной горки», все ее успехи и перспективы — вот просто все было завязано на этом человеке. Никто, собственно, особо ничего и не скрывал, и достаточно было внимательно выслушать пару тостов — мой любимый начинался словами: «Мы все знаем, что когда придут менты, Юрий Михайлович никого не сдаст…» — и воспоминания после пятой рюмки, чтобы узнать, откуда ноги растут.
Они росли из овощной базы в Мневниках, которой заведовал когда-то будущий мэр, а Аркадий туда поставлял зелень и помидоры. Там они и убедились в превосходных деловых качествах и обоюдной кристальной честности. И когда на смену овощам пришла московская недвижимость, они немедленно нашли друг друга, и взаимовыгодное сотрудничество продолжилось, как говорится, ко всеобщему удовлетворению.
Так продолжалось до девяносто восьмого. В тот год изменилось все. И навсегда.
В январе родился Давид. Я теперь несся с работы домой, как дикий конь, если только, конечно, не какие-то сверхважные переговоры или прием по такому существенному поводу, что пропустить его нельзя никак. И не в том было дело, что Юлька не справлялась, просто самому хотелось во всем этом участвовать — купать, кормить, выгуливать. Когда Давид засыпал, садились на кухне, я себе позволял рюмку, Юлька — нет, потому что кормила.
Я запомнил эту дату — 17 декабря. Здоровый детский сон пришел в тот день в неурочный час, и мы включили телевизор на кухне как раз к восьмичасовым новостям. Год выдался богатый на события, один августовский дефолт чего стоил, и нам казалось, что удивить нас уже трудно, но тут нам показали такое… мама дорогая, дорогая мама… не оторваться. Генеральный прокурор Российской Федерации в компании каких-то двух беспросветных шалав, и хорошо бы они еще просто выпивали и закусывали, но нет, дело дошло до дела — и все это во весь всероссийский телевизор, да в прайм-тайм.
Бл@ди, сказала Юля.
Не поспоришь, говорю.
— Я не прошмандовок этих имею в виду. А тех, кто его подставил и показывает теперь.
— А, эти… ну, тогда ты какое-то мягкое очень определение подобрала. Это, как я понимаю, они уже начали к следующим выборам готовиться, заранее, чтобы не суетиться потом, как в девяносто шестом.
— Думаешь?
— Да ежу понятно. Так-то у них все в целом схвачено, но вот этот любитель женской ласки хочет быть самостоятельным игроком, а позиция важная, генеральный прокурор все-таки — ну, отхотел, похоже. Интерьер, кстати, любопытный в этом кино…
— В смысле?
— В смысле — хорошо знакомый.
Вот этого мне говорить не стоило, но кто же знал.
Мина-лягушка, как известно, взрывается не сразу. Ты наступил на нее, но пока стоишь, ничего не происходит. Стоит сойти — и до свидания.
Мина взорвалась через три дня. Не успел с утра кофе выпить — звонок. Зайди, сказал Илья. Захожу, их в кабинете трое — Илья, Аркадий Самойлович и Тельман, начальник службы безопасности — человек без шеи и с двумя амбразурами вместо глаз. На столе перед ними — номер «Курьера» сегодняшний.
— Видел? — спросил Аркадий Самойлович, кивнув в сторону газеты, — ни тебе здрасьте, ни как дела.
— Нет, только пришел, не успел еще. А что там?
— Ну, погляди.
Я взял газету… твою же мать… ладно, фото на первой полосе — это уже все видели, но шапка — «Что не поделили Генеральный прокурор и крупный бизнес?» И текст — слава тебе господи, нигде впрямую «Красная горка» не фигурирует, но от этого не сильно легче. «Центральная» раз пять названа, еще и фотографии ее на внутренних полосах — хочешь фас, а хочешь, профиль — кому надо, тот до владельца додумается быстро, не говоря уже о тех, кто и так знает. И намеки еще, что дело не в генеральном прокуроре, старом козле, а бери выше…
Я поднял глаза. Лучше бы, честно говоря, на меня три настоящих ствола смотрели, чем встретить эти взгляды.
— Давай начистоту, — сказал Аркадий Самойлович, — от тебя утекло? Два раза подумай, прежде чем ответишь.
— Нет. Не от меня.
— А супруга твоя там же работает, нет?
— Да не работает она там. Уже полгода. Вы же знаете, она в декрете.
— Знаю. Но связи остались же?
— Понятия не имею. Ну, может, перезванивается там с подругами какими-то.
— Ясно. И что обсуждает с подругами?
— Аркадий Самойлович, вы хотите начистоту? Юля ничего никому рассказать не могла, потому что нечего ей рассказывать. Если вы подозреваете, что я дома язык распускал, то зря — да и что я мог сказать-то?
— Начистоту — да, это я очень хочу. Но и ты заинтересован, брат, потому что ты даже не представляешь, какие люди мне будут вот за это предъявлять, поперек кого мы встали — и если выяснится, что ты каким-то боком…
— Никаким, говорю же.
Я очень надеялся в тот момент, что звучу уверенно и глаза не бегают. Потому что не знаю, кому мы там какую обедню испортили — точнее, догадываюсь, и сомнений немного, — но вот этих, что передо мной сидели, мне хватало за глаза. Что же ты, думаю, за идиотка…
— Ладно, предположим. Тогда ты не будешь возражать, если мы Юлии твоей пару вопросов зададим?
— Да, конечно… в смысле, нет, не буду… да хоть сейчас…
— Отлично. И сейчас — это очень правильно. Никогда ничего не надо откладывать на потом. Звони тогда ей и скажи, что Тельман сейчас подъедет, типа, передать надо кое-что — не стоит ее заранее напрягать, верно? А ты пока здесь побудешь. С нами.
Страшнее этих двух часов ничего в моей жизни не было, и я надеялся, что уже не будет.
— Чисто, — сказал Тельман, вернувшись, — не она.
Илья, который молчал все это время, ни слова не проронил и не смотрел в мою сторону, оживился. Вот, говорит, я же ручался…
— Слава богу, — сказал Аркадий Самойлович, как мне показалось, искренне, — слава богу, брат. Давай, Илюша, доставай что там у тебя есть самое лучшее, поднимем по рюмке за то, что все хорошо… а не плохо… такое облегчение.
— Что было, что он тебя спрашивал? — это я с порога Юльке, когда домой ворвался, как только стало удобно сбежать с работы.
— Да нормально все, не переживай. Я юбку надела покороче, две пуговицы на блузке расстегнула и овцу тупую включила — ничего не знаю, какая еще к херам газета, я уже полгода в декрете, забыла, как буквы выглядят, какие такие старые связи, эти паразиты мне две зарплаты остались должны — тут еще Давид разорался, спасибо ему большое, — короче, не возникло у твоего зомби сомнений.
— Молодец ты какая у меня.
— Не спорю. Но и ты у меня ничего, сообразил же предупредить.
Это — да, комплимент справедливый. «Милочка, — сказал я, позвонив Юле из кабинета Ильи, — тут такое дело…»
Давным-давно, когда мы с Юлей только познакомились, случился у нас первый конфликт и дело дошло до повышенных тонов. Даже не помню, из-за чего поругались, но разрешился он тем, что я сказал: «Милочка, если ты хочешь со мной разговаривать, возьми, пожалуйста, нотой ниже. А то может создаться впечатление, что ты по жизни пивом торгуешь». «Ладно, — сказала она, — но только ты пообещай, что никогда больше не будешь употреблять это омерзительное слово». Я расхохотался. От мамы, говорю, перенял. Она когда злилась на кого-то всерьез, говорила «милочка», и это означало сигнал опасности — всё, кранты, сейчас будет ядерный взрыв.
— Хорошо, что не забыла.
— Такое запоминается.
— А теперь честно мне скажи — ты своим слила?
— Да. Но как, Вов? Как можно иначе?
— Ты — идиотка. Посоветоваться не могла? Предупредить? Ты видела,
Ты видела, под кого ты нас всех подставляешь? Вдовой хочешь остаться?
— Ты бы запретил. А я не могла мимо пройти. Профессиональный инстинкт, извини.
— Давай ты в следующий раз еще какой-нибудь инстинкт используешь? Материнский, например.
— Ну ладно, не сердись. Все же хорошо в результате закончилось.
— Да, но все равно, милочка, так не делают.
— Прекрати! У меня от этого чесотка начинается! И поняла я уже все, поняла. Вообще-то, кое-кто мог бы обратить внимание на мою юбку и на то, что пуговицы на блузке я застегивать не стала в ожидании кое-кого…
Это нам так казалось. Что хорошо все закончилось.
И не без оснований казалось. Месяца не прошло, вызывает меня Аркадий Самойлович на разговор. Один на один. Часа полтора мы просидели, было что обсудить.
— Вот, смотри, — сказал он, — какая нарисовалась картина. Эта вся бодяга с «Центральной» закончилась, слава богу, без последствий — если не считать, конечно, прокурора, но это не наша забота. К нам претензий нет. Мало того, есть благодарность, что все прошло удачно, хотя и с помарками. И к тебе тоже люди пригляделись, раз уж ты на глаза попался, и ты понравился — хороший, говорят, парень, вызывает доверие.
— Кто говорит, что за люди?
— Ты слушай, не перебивай, и помни — не всё твоего ума дело. Пока, во всяком случае. Короче, вот про что базар. Есть серьезные люди, у которых возникла потребность, и она долгосрочная. Их бабкам — тоже серьезным — здесь становится тесно. Даже мы с нашими объемами не можем им уже ничего предложить особо интересного. А бабло не может лежать просто так, оно протухает, его надо инвестировать. Не говоря уже о том, что в таких объемах его здесь демонстрировать не с руки, могут возникнуть ненужные вопросы. Поэтому оно должно отсюда исчезнуть, всплыть в другом месте и там работать. Понятно излагаю?
— Понятно. Только я здесь где?
— Вот, тут мы переходим к тебе. Нам нужен боковик — дочка, по сути, красногоркинская, но с наглухо обрубленными концами, — чтобы никто ниникогда, даже если сунут нос, родства нашего не обнаружил. Никакими бумагами, контрактами там всякими и договорами, такие вещи, Володя, не решаются. Все, в конце концов, стоит на людях. Есть порядочный человек, можно ему доверять — будет дело. Нет — ищи другого. Вот ты, по нашим понятиям, такой человек — Илюшин друг, и вообще. Ты сколько уже с нами?
— Шестой год.
— Ну, значит, много чего видел — в курсе, в общем, как реальная жизнь устроена.
— В общем, да.
— Предложение к тебе, значит, такое. Вот эту всю суету, которую мы на тебя здесь взгромоздили, заканчиваешь, сдаешь дела и начинаешь самостоятельный проект. Где, как, чего, регистрация и прочие подробности — не парься, это все сделают без тебя. От тебя нужно одно — имя. И ответственность, конечно. Ты отвечаешь передо мной, больше не перед кем, я — перед партнерами.
— Понимаю.
— Еще одно. Но важное. Компания здесь — это полдела. Но кто-то эти суммы должен принять на том берегу и аккуратно сложить в хорошем месте. Поэтому тебе предлагается отсюда свалить. Хорошее место — это Нью-Йорк. Твоя задача — такая же доверенная компания там. Ты переезжаешь с семьей, естественно, обустраиваешься, при этом вся материальная сторона дела — переезд, жилье, машина, страховки, прочее, — все это мы берем на себя. Мало того, поскольку ты становишься теперь топ и такой важный для нас человек, то как только ты соглашаешься, тебе на счет падает сумма, которая человеку твоего уровня позволяет не отвлекаться на всякую мелочевку.
— Но иностранец же не может на себя завести американскую компанию, Аркадий Самойлович.
— Правильно, не может. Именно поэтому тебе и предлагаются такие условия. Придется поменять гражданство. Поэтому, кстати, и выбрали тебя: метрика, надеюсь, у тебя сохранилась, где записано, что родители твои — жертвы антисемитизма в СССР? И в нынешней России ты испытываешь дискомфорт — баркашовщина всякая поднимает голову, то да се…
— Должна где-то валяться…
— Не найдешь — скажешь, поможем быстро восстановить. А с таким документом плюс некоторые рекомендации, которыми мы тебя снабдим, гражданство ты получишь, не сомневайся.
— Да, но все это как-то неожиданно… и вообще…
— Бывает, в жизни что-то неожиданное случается, а потом приглядишься — оказывается, всё закономерно. Да понимаю я тебя, конечно, так резко все поменять — дело непростое. Но ты же молодой человек, и то, что тебе предлагают, — это перспектива, она еще твоих внуков кормить будет. Гражданство поменять боишься? А почему? Мир же другой стал, чем дальше, тем больше, все эти границы — чистая условность. Что тебя здесь держит — ну не березки же?
— Да нет, разумеется, просто… не знаю. Но в любом случае мне надо посоветоваться.
— Вот тут я тебя понимаю. И это очень правильно. Я тоже никогда серьезных решений не принимаю, пока с Эмилией не обсужу. Удивительная женщина. На тебя, кстати, она первая обратила внимание тогда на свадьбе — смотри, говорит, какой хороший еврейский парень.
— Да ладно?
— Женская интуиция, брат, великое дело. Супруге кланяйся от меня обязательно, скажи, храню ту газету, перечитываю иногда. И не тяните с ответом, времени в обрез. Не ты — значит, кто-то другой должен заняться, бабки ждать не любят.
Юлька сказала сразу: едем. И нечего тут раздумывать, это шанс. И для нас, но главное — для ребенка. Я не хочу, чтобы он здесь рос, на этой помойке, среди воров и бандитов. Пусть хоть он человеком станет: едем, Вов, пожалуйста, я тебя очень прошу. Что, действительно, мешает? Соскучились — сели в самолет, и через десять часов в Москве.
Рекомендации, обещанные Аркадием в довесок к моей метрике, оказались смешные — письма в Госдепартамент от трех раввинов в Бронксе, в которых рассказывалось об ужасах советского и постсоветского антисемитизма, мелькали слова pogrom и otkaznik.
Что за бред, подумал я, прочитав их, и оказался неправ. Через два месяца мы получили визы, еще месяц ушел на то, чтобы закончить все в Москве: продать машину, квартиру решили оставить, пусть будет, сдать дела на работе, попрощаться со всеми — да ладно вам делать скорбные лица, не прежние же времена, всего десять часов лету, зато будет теперь у вас, где остановиться в Нью-Йорке…
В Kennedy нас встретили друзья Аркадия — два молодых человека в ермолках и пейсах, очень деловые и ответственные. Один назвался Коэном, другой так и остался анонимом. Вот, сказала Юлька, самое правильное, что я сделала в жизни, — доверила свою судьбу еврейскому народу, теперь хоть кто-то обо мне заботится.
Недели не прошло, как они помогли нам найти очень приличную квартиру на Риверсайд, и за вполне разумные деньги. Сумма, обещанная в Москве, пришла на счет через два дня после того, как я сказал «да», но мы по привычке все еще старались экономить.
Эти же люди еще через год, как только нам дали гражданство, так же быстро и аккуратно оформили на меня компанию Universal Services LLC.
Адрес регистрации, правда, был странноватый — по нему обнаружилась синагога в Бруклине и общинный культурный центр «Хабада». Я еще вспомнил, что мне Илюха объяснял когда-то про горских евреев и про то, как все в этой жизни устроено.
Понимаешь, сказал он, когда двое серьезных людей имеют между собой дела — ну, предположим, один дает в долг, другой берет, а с банками им почему-то дела иметь не хочется, — они к кому идут? Правильно, к раввину, уважаемому человеку, если кто-то у бога посредник, то уж, наверное, деньги ему можно доверить. Вот Аркадий всю жизнь работал на свою репутацию, а теперь она его кормит.
Ладно, думаю, мне, в конце концов, не один черт, где что зарегистрировано?
Месяца через три после того, как Universal заработала и начала стремительно наращивать объемы — деньги поступали бесперебойно, мы их, не торгуясь, вкладывали в местную недвижимость, — позвонил из Москвы Аркадий.
— Ну, — сказал он, — поздравляю с почином, проект, похоже, пошел.
— Спасибо, вроде да, все идет неплохо.
— Давай, выкрои пару дней, прилетай, отметим это дело. Сходим в «Прагу» по старой памяти, заодно тут есть пара вопросов, которые надо бы не по телефону обсудить.
— Не проблема. Что-то срочное или терпит пару дней? У меня билеты на бейсбол на послезавтра, хочу сходить с Юлькой, мы тут пристрастились слегка.
— Бейсбол, смотри ты — вот так люди и теряют связь с корнями. Никакого пожара нету, но и не тяни особо. Давай, жду тебя.
Мы сходили на бейсбол, и на следующий день я улетел в Москву. Больше я ни Юльки, ни Давида не видел никогда.    

28.02.2018

«… До этого момента моя карьера в компании складывалась вполне удачно. Из рядового сотрудника я стал начальником департамента — не самого существенного, но все же. В девяносто восьмом я уже зарабатывал очень прилично, компания выглядела стабильно, в стране, вроде бы, тоже все устоялось — и мы с твоей мамой решили, что пора. Так появился ты.
Когда тебе было полгода, мне поступило предложение — переехать в Штаты и начать новый проект во главе двух инвестиционных компаний, одна из которых находилась в Москве, другая — в Нью-Йорке. Я посоветовался с твоей мамой, дал согласие, и мы переехали, сменили гражданство.
Но продолжалась наша жизнь в Нью-Йорке недолго. Общая, я имею в виду, жизнь.
В начале двухтысячного года меня вызвали в Москву. Оттуда я уже не вернулся и больше ни тебя, ни маму никогда не видел. Не я так решил, меня вынудили к этому…»
— Ты по-прежнему веришь ему, Маша?
— Он пока не сказал ничего такого, чтоб ему не верить. А в чем дело?
— Ну, как это? Человека вынуждают к чему-то, он, по его словам, чего-то опасается. Но не идет при этом в полицию, в суд, не нанимает адвоката, в конце концов, а молчит много лет, потом снимает какие-то видео, посылает их людям, которых никогда не видел.
— Меня видел. И тебя тоже. Пусть двадцать лет назад.
— А если это всё его фантазии?
— Только сумасшедший тратит на свои фантазии такие деньги. А что касается полиции, суда и адвокатов, то тут он ведет себя абсолютно здраво. Никто в России в полицию и суд не обращается, когда у него проблемы.
— Почему?
— Чтобы хуже не было. Долго объяснять. Давай лучше досмотрим, там уже немного осталось.  

2000

Я летел в Москву в хорошем настроении. Это было то счастливое состояние, когда знаешь за собой толково сделанное дело и ничего, в общем, кроме похвалы и комплиментов, не ожидаешь. Что за дело — вопрос десятый.
И кроме того, соскучился я, честно говоря, по этой «Праге», по всему жирному, соленому, пряному и вредному, особенно желанному после Нью-Йорка, где Юлька первым делом увлеклась здоровым питанием и экологически чистыми продуктами, будь они неладны. Еще по кабацкой этой, прости господи, музыке тоже соскучился, по атмосфере пьяного братства — что поделаешь, корни не отпускают.
Из Шереметьево позвонил Аркадию, тот говорит: ну, давай в офис, заходи ко мне, а там разберемся, кому нести чего куда. Я засмеялся, услышав эту его любимую присказку — тоже часть родного пейзажа.
На Веснина все было как обычно — охранники и водилы маялись от безделья у входа, секретарши табунами цокали по коридорам, посетители искали нужные кабинеты.
Зашел к Аркадию и сразу понял — что-то не так и, похоже, не сложится сегодня вечер в «Праге». Слишком мрачный вид был у хозяина «Красной горки», и не создавалось впечатления, что мое появление его взбодрило.
— Присаживайся. Долетел нормально?
— Да, всё в порядке, на посадке только слегка поболтало. Что-то случилось?
— Нет. То есть да. Разговор имеется.
— Слушаю.
— Слушай внимательно, потому что про тебя разговор. И запомни сразу — я тут чисто для пересказа, ничего личного у меня к тебе нет, считай, не я с тобой разговариваю.
— Понял.
— Пока еще нет, но сейчас поймешь. Итак, есть две новости…
— Хорошая и плохая?
— Сам решишь. Во-первых, партнерам нашим, ну, ты понимаешь, кому, очень понравилось, как ты отработал начало проекта, — молодец, сказали, четко, быстро, эффективно. Премия, говорят, парню положена. При мне обсуждали, сколько, и сошлись на лимоне. Не рублей, как ты догадываешься.
— Да ладно?! Ничего себе… вот так новость, Аркадий Самойлович… спасибо вам огромное! А вторая какая?
— Вторая состоит в том, что ты приехал навсегда.
— Не понял?
— Принято решение — ты остаешься здесь, в Нью-Йорк не возвращаешься.
— Как это? Мы же только что переехали, гражданство поменяли.
— Остаешься и работаешь. Семья остается там. Прости. Еще раз — не мое решение.
— Что за бред?! Как это? А если я не согласен?
— Они сказали: будет залупаться — покажи ему вот это.
Аркадий встал из-за стола, подошел к сейфу, достал конверт, протянул мне.
Внутри были три ксерокопии. Одна — выдержка из закона США «Об иммиграции»: «…лица,
сообщившие недостоверные сведения о себе при въезде в США в части сотрудничества с иностранными правоохранительными или разведывательными институтами… немедленной депортации… также члены семьи…» Вторая — анкета, которую я заполнял в американском посольстве немногим больше года назад, точнее, одна графа из нее: «…сотрудничали ли с правоохранительными или разведывательными…» — и подчеркнутое «Нет». Третью мне и читать было не надо, слишком хорошо я ее помнил: «…даю согласие… негласное сотрудничество… 19.05.1984… подпись».
Как только, сказал Аркадий, все эти бумажки оказываются в распоряжении ФБР — все, пиши письма, это депортация немедленная. И вот еще что велели передать, добавил, — никаких контактов с женой. Сами, сказали, свяжемся и все безболезненно разрулим. И материально поддержим, пусть не дергается.
— А если она упрется? И скажет — да и хрен с вами, пусть высылают?
— Да, и про это был разговор. Ну и хорошо, говорят, пусть приезжает, тут ее будут ждать — нарушение тайны частной жизни… незаконная прослушка и видеосъемка… соучастие в дискредитации государственных деятелей… короче, лет на пятнадцать мы им обоим статью подберем за то дело прокурорское. Потому что я тебе тогда поверил, а они — нет. Повнимательнее, кстати, надо относиться к тем, с кем дружишь. Едалова — говорит тебе что-то эта фамилия?
— Да. Лучшая Юлькина подруга, они вместе в «Курьере» работали.
— Она ее и сдала. За небольшие, кстати, деньги. Но сейчас речь не об этом. Если будут настаивать, сказали эти люди, есть и другие способы убеждения — попроще, погрубее. И последнее. Вот это подпиши.
Я взял два бланка, который протянул мне Аркадий. Это были нотариально заверенные согласия. На изменение состава учредителей Universal LLC. И на развод.
Это, сообщил он, у них называется — двойная страховка.     28.02.2018

«…меня вынудили к этому с помощью шантажа.
Когда мне было столько же примерно лет, сколько тебе сейчас, я нарушил закон. Тебе это представить трудно, но ты постарайся. Был такой советский закон, который запрещал людям свободно продавать вещи, которые им принадлежали. Они могли это сделать только через государственные магазины по строго фиксированным ценам. Люди обходили этот закон, существовал черный рынок. Тех, кого там ловили, наказывали, как правило, штрафом.
Мне не повезло. Когда меня поймали за нарушение этого закона, мной заинтересовался один офицер КГБ — надеюсь, эта-то аббревиатура тебе знакома?
Сейчас все это может показаться смешным, но тогда, поверь, мне было не до шуток. Он угрожал, что вся эта история станет известна. Мало того что там, где я тогда учился, но еще и на работе у моего отца. И для меня, и для отца это означало конец всякой карьеры — раз и навсегда. Этот человек предложил мне сделку — я соглашаюсь тайно сотрудничать с КГБ, точнее, даю подписку, что согласен. А он взамен никого не информирует о моем правонарушении. Он обещал, что никто никогда не узнает об этой расписке, — она, якобы, нужна была ему только для продвижения по службе.
Прошло много времени, уже и КГБ прекратил свое существование. Ко мне действительно никто за это время ни разу не обратился, ни разу эта история не всплыла. И я решил, что все закончено и забыто.
Я ошибся. Именно этой распиской меня шантажировали двадцать пять лет спустя и заставили отказаться от семьи — от тебя и мамы. Когда я подавал документы на въезд в Штаты, на вопрос в анкете «Сотрудничали когда-нибудь с правоохранительными или разведывательными учреждениями иных государств?» я ответил «Нет».
Через некоторое время после того, как мы все переехали из Москвы в Нью-Йорк, мне продемонстрировали ту, двадцатипятилетней давности расписку. И предложили выбирать: или я соглашаюсь на все их условия, или моя расписка оказывается у американских властей, а это означает немедленную депортацию и меня, и всех, кто въехал в Штаты вместе со мной. При этом в силу некоторых обстоятельств возвращаться нам было некуда. Выбор у нас был небогатый — тюрьма или кладбище, ну, или мое сотрудничество…
И я согласился.
Правильно я поступил или неправильно — ты когда-нибудь решишь, если тебе вообще все это интересно. Сейчас не это должно тебя заботить. Все, что я рассказал, — только предыстория…»    

2000

Три недели после того разговора в кабинете у Аркадия я пил. Или больше, время как-то потерялось…
Снял номер в гостинице «Бега» возле Белорусского вокзала, напротив как раз супермаркет маленький, дорогу только перейти. Потом в какой-то момент посмотрел на себя в зеркало — и перестал туда ходить. Дал денег администратору, мне всё в номер приносили. И приводили. Я думал, поможет. Не забыть, а забыться, заснуть хотя бы, хотя бы иногда и ненадолго…
Не помогало, только хуже становилось. Самое тяжелое время было — в четыре дня, когда в Нью-Йорке светает. Я представлял себе, как она просыпается, будит Давида, они завтракают — без меня… дальше я не мог, не выдерживал, хватался за бутылку.
Не помогало ни черта.
Какая-то из девок спросила однажды — ты чего так бухаешь на убой? Забыть, говорю, надо кое-что. Она спросила: хочешь дорожку занюхаем? Дай денег, сейчас привезут. Я только рот открыл, чтобы сказать «…давай поскорее…»,
но осекся. Подумал, что если поможет, ведь я тогда вот это тоже перестану вспоминать — как они просыпаются, завтракают…
Года через полтора начало отпускать. Я себя заставил и перестал их называть по именам — Юля, Давид — они стали она и ребенок. Как будто посторонние… как будто…
Друзьям и общим знакомым сказал — не сложилось, расстались, вернулся, и не будем это больше обсуждать, ладно? Кто-то из них сочувственно посоветовал — собаку возьми. Я чуть опять не сорвался… Юлька о собаке всю жизнь мечтала, просто бредила, бернскую овчарку хотела. Я после этого случая телефон сменил. Кто понадобится — сам найду.
Работы было много. Не сказать — сложной. Но ответственной, тут не поспоришь. Потому что когда такие объемы денег проходят через твои руки, хочешь — не хочешь, а будешь внимателен. И дело, в общем-то, не в объемах, а в том, чьи это деньги, кто их хозяева.
А хозяева там были — мама, что называется, не горюй — весь форбс, плюс список «500 крупнейших предприятий России», плюс какие-то друзья Аркадия по прежней жизни. Кто-то уходил, кто-то добавлялся, потом они менялись местами, и так из года в год.
Попадалась и иностранная рыба — Украина, Азербайджан, Казахстан. Самое яркое впечатление оставил по себе бывший мэр Алма-Аты, который две сумки с наличностью приволок прямо к нам в офис. Мы, конечно, знали, что он кретин, — задумчиво сказал Аркадий, когда я ему пожаловался, — но не знали, что настолько.
Потребность у всех была одна — уволочь свои деньги подальше от границ родины, складировать их где-нибудь в неприметном месте и заставить работать на благо владельцев. С этой проблемой они к нам и приходили. Мы ее решали.
Творческая часть процесса лежала на двух молодых людях, которых мне представил Аркадий, — знакомься, сказал, это два гения, если бы давали Нобелевскую премию за схематоз, они бы были первые претенденты. Вадим и Сергей, два полубезумного вида парня, худющие, как жертвы Освенцима, с воспаленными от вечного сидения перед монитором глазами.
Но дело свое Вадим и Сергей знали отлично. Маршруты, которые они придумывали для денег нашей клиентуры, пролегали по каким-то фантастическим местам — из Нижневартовска, допустим, они отправлялись в Могилев, оттуда в Бельцы, потом в Ригу, затем плутали по долгой цепочке вообще не пойми каких юрисдикций — Сан-Марино, Науру, Гебридовы острова и Гибралтар, но с непременной остановкой на Кипре — и выныривали в конце концов в какой-нибудь респектабельной гавани. Чаще всего — в Англии или Штатах, реже — в Испании и Франции, все остальное — Черногория, Хорватия, даже Италия — встречалось в разы реже.
Я особо в детали этих путешествий не вникал. Твоя задача, сказал Аркадий, следить за сухим остатком — сколько клиентских денег ушло, столько должно и прийти — за вычетом нашего интереса, естественно. И присматривай за этими гениями, чтобы они не заигрывались, а то они тут ухитрились семнадцать лимонов так спрятать, что сами забыли куда, три дня потом вспоминали.
Со временем, однако, мне стало более или менее понятно, как это все работает. Не то чтобы интересно было — просто, чтобы чем-то себя занять, чтобы не думать, чтобы попозже домой возвращаться…
На первом этапе главная задача была, чтобы деньги пересекли границу двух миров — российского и прилегающих территорий, с одной стороны, и цивилизованного, но пугливого банковского сектора, с другой. Для этого служили «погранцы» — банки Прибалтики и Молдовы, стран, которые, вроде бы, уже и в Европе, но если присмотреться, то дырки в законодательстве можно найти, равно как и людей, готовых закрыть глаза на их существование.
Следующий рубеж — офшоры. В принципе, чем их больше на пути к конечной цели, тем надежнее, тем путанее следы. Но и стоимость пробега денег, конечно, возрастает — регистрация, обслуживание, налоги какие-никакие. Тут все зависит от клиента. Кто уверен в своей крыше или просто пожаднее и понаглее — тот на длине цепочки экономит. Кто поосторожнее и поумнее — тот платит.
И, наконец, кода, самое важное и ответственное во всем этом деле — прибытие в порт постоянной приписки. Невелика, кстати, оказалась загадка, почему всех так тянуло в Штаты и Англию. Добротная и постоянно дорожающая недвижимость, это да, но самое важное — возможность владеть ею анонимно, вот и вся отгадка.
Когда клиентская база разрослась уже до плохо контролируемых размеров, я попросил Сергея с Вадимом произвести инвентаризацию. Вычлените мне, сказал, тридцать, скажем, самых крупных и постоянных клиентов, я за ними буду присматривать сам, а на все остальное потребую себе заместителя, иначе мы не справимся, тут наступит хаос, и нас всех погребет к чертовой матери.
Интересная штука, сказал Сергей, когда пришел сообщить о выполненном задании. Мы когда на них посмотрели, ну, на крупняк, как вы велели, там оказалось, что на американских проектах в конечной точке, инвестиционной, всегда встречается одна и та же компания. Ни в одном случае у нее контрольного пакета нету, но везде доля такая, что вся информация людям доступна — сколько пришло, на что ушло. Нам интересно с Вадиком стало, мы полезли — ого, красотища! — там такая схема, слепой траст на слепом трасте ездит и таким же погоняет. Мы обзавидовались — дорогое, конечно, удовольствие, но уж больно элегантно слеплено! Описание вам послали — может, кому из випов предложить?
Ладно, говорю, взгляну — как, говоришь, называется компания?
Universal Services.

28.02.2018

— Давай прервемся, — предложил я, — пойдем чего-нибудь съедим, а то я с утра крошки в рот не брал. И я по тебе соскучился, между прочим.
— Нет, — отвечает, — давай не прерываться. Мне все это вообще сильно не нравится.
— Почему?
— Мне страшно.
Я посмотрел на Машу и вижу — не врет, действительно, ей не по себе.
— Да брось ты, чего вдруг? Ну, допустим, он мой отец… ну, хочется человеку рассказать про свою жизнь, оправдаться как-то… нормальное дело… мы же не знаем, что там у них с мамой на самом деле произошло.
— А она тебе никогда ничего не рассказывала?
— Один раз я ее спросил, лет пять назад, наверное. Она сказала: я тебя понимаю, но давай эту тему никогда не обсуждать. Для меня, сказала, это слишком болезненно, а тебе ничего не добавит и не убавит.
— Нет, Дэвид, тут что-то другое. Он тебе не просто свою биографию пересказывает, тут что-то серьезное — он хочет тебя предупредить о чем-то.
«…Вот теперь, Дэвид, будь внимателен, предыстория закончилась. Начинается история.
Для работы с этими деньгами им нужен был абсолютно контролируемый человек, который никогда не сорвется с поводка. Я идеально подходил на эту роль. Поводком служили мама и ты.
Мне было поручено создать две компании, одну в Москве, другую в Нью-Йорке. Задача состояла в том, чтобы вывести из России и других постсоветских республик деньги, легализовать их и вложить. На Западе, прежде всего в Штатах и Англии, они превращались в недвижимость, яхты, самолеты, акции.
Это продолжалось больше десяти лет. За это время мы отмыли, если называть вещи своими именами, около шести миллиардов долларов, по моим подсчетам. Мы были не единственной и уж точно не самой крупной компанией, которая занималась этой работой. Но оказались самой важной.
Все закончилось в две тысячи четырнадцатом. Но в том, что касается тебя, все только началось».
— Otmyli?
— Laundered.    

2014

Все закончилось в две тысячи четырнадцатом. В том же кабинете, где и начиналось больше десяти лет назад.
…компанию закрываешь подчистую, сдаешь архив и исчезаешь, — сказал Аркадий. — Заплати людям премию, причем такую, чтобы они ушли довольные и благодарные. Твой выходной бонус сейчас обсуждается, но меньше шести нулей в нем не будет, это я гарантирую. И не тяни, все это нужно уже позавчера.
— Чего случилось-то? И почему такой пожар?
— Меньше знаешь — крепче спишь, как тебе известно. В этом случае — кто знает слишком много, может и не проснуться. Ясно?
— Нет, но я и не лезу.
— Одно тебе скажу — это был наш бизнес, а теперь это политика, причем такая, где сначала живьем едят, потом спрашивают, как зовут. Если честно, то мне кажется, что кое у кого крыша поехала капитально, но… короче, обнуляй всё, и чем меньше о тебе будет слышно, тем здоровее ты будешь.
— Мне-то что, за городом сяду, буду на птичек смотреть.
— Правильное решение. И помни, за нами приглядывать теперь будет такой конвой, который шуток не понимает совсем.
Что же, думаю, за землетрясение у них там произошло? Это что-то должно быть неординарное, чтобы такую курицу в одночасье под нож пустить. Все, что ли, насосались? Теперь концы в воду и разбегаемся?
Оказалось — ровно наоборот. Отстреливаемся.    

28.02.2018

«Все, что я рассказывал тебе до сих пор — это факты. Дальше будут мои предположения, на этих фактах основанные. Но ради них я все это и затеял. Потому что, если они оправдаются, будет уже поздно. Ты сунул руку в крысиную нору. Сам того, естественно, не понимая, но от этого теперь никому не легче.
Мы были, как я уже сказал, не единственной и, наверное, не самой крупной компанией в этом бизнесе. Но самой доверенной — сужу по фамилиям клиентов и названиями компаний, с которыми мы работали. В две тысячи четырнадцатом мы отдали компанию.
Человек, который приказал мне сдать дела, сказал так: «Это был наш бизнес, а теперь это политика. Если что — нас живьем съедят и не спросят, как звали». Я не знаю, что он имел в виду и почему это произошло именно тогда.
И сейчас это уже никакого значения не имеет.
Не так уж мало есть людей, я думаю, которые представляют себе, чем мы занимались. Все они должны быть под контролем. И контроль этот должен быть жестким — слишком высоки ставки. Один из этих людей — я.
Мне в свое время щедро заплатили и велели молчать. Что я и делал много лет. И продолжал бы до сих пор.
Но все изменилось в тот вечер, когда ты пришел в гости к Маше и ее маме, та нашла мой телефон и мы с тобой поговорили. Произошло то, чего произойти не должно было, на что никто не рассчитывал. Но произошло.
Вот в чем теперь опасность для тебя и для меня. С того момента, как мы с тобой поговорили — а можешь не сомневаться, что разговор наш записывался — и ты назвал себя, они не могут гарантированно знать, как мы оба себя поведем. Они не знают тебя — будут теперь изучать, кстати. Они знают меня, но не понимают, как я буду реагировать на твое появление — пока не знают. И вот эта непредсказуемость нашего поведения, с их точки зрения — фактор риска, утрата контроля. Я мог бы рассказать тебе, как эти люди минимизируют риски, но, думаю, ты и сам догадываешься.
И вот теперь возникает главный вопрос: что со всем этим делать? К сожалению, на него нет общего для нас с тобой ответа. Я решил, что ты должен узнать эту мою историю. Не по каким-то другим причинам, а потому что она стала твоей. И угрожающей. Но я не могу тебе указывать, как действовать дальше. Могу только советовать. Ты можешь эти советы принять. Или игнорировать. Так же, как и всё, что ты от меня узнал.
Итак…
Первое. На мой взгляд, твое спасение только в одном — в огласке. Все услышанное тобой от меня должно всплыть и обсуждаться. Это не стопроцентная гарантия безопасности, но другой я не вижу.
Второе. Огласка избавит противника — давай для краткости называть этих людей так — от соблазна простого решения: нет человека, нет проблемы. Во всяком случае, я на это надеюсь.
Третье. Этот ход создаст для тебя другую угрозу. Клевета — тяжкое обвинение в Штатах, мечта любого адвоката, не мне тебе рассказывать. Проблема в том, что у тебя нет достаточных доказательств, а главное — живого свидетеля. Этой записью заинтересуются журналисты, я надеюсь, и это уже неплохо для твоей безопасности. Но для разбирательства в суде этого мало. Какой-то человек, к тому же иностранец, рассказывает нечто фантастическое — этого не просто мало, а ничтожно мало.
Четвертое. Единственное, чем я могу тебе помочь, — и видимо, последнее — заключается вот в чем. Мы выводили деньги из России и отправляли их в Штаты по длинной цепочке офшоров и трастов, там они превращались в добросовестно купленную недвижимость и многое другое. Так вот, в конце этой цепочки находилась американская компания, которая принимала и вкладывала эти деньги. Ее название — Universal Services LLC. Дата регистрации — ноябрь девяносто девятого, учредитель — я. В двухтысячном она была перерегистрирована, скорее всего, не позднее октября. Новых учредителей я не знаю. Кроме того, у компании очень сложная структура владения — несколько слепых трастов в разных юрисдикциях. Но в ее архивах есть вся информация, которая может тебе помочь в отсутствии живого свидетеля. Это твой шанс. Слабый, но другого я не вижу.
Пятое. Твердо знай, с кем ты имеешь дело. Это люди глубоко аморальные, алчные и жестокие, к тому же, сейчас они страшно напуганы. Это делает их очень опасными. Но самая большая ошибка, которую ты можешь допустить, — переоценить противника. Знай, что ты имеешь дело с неумными, плохо образованными и, по большому счету, трусливыми людьми. Если и когда они придут, не пытайся с ними договариваться — они обманут. И не бойся их, как испугался когда-то я.
И последнее. Файлов, как ты помнишь, два. Второй — только и исключительно для тебя. Не делись им ни с кем и никогда.
И самое последнее. Теперь, когда ты все это знаешь, я имею право попросить тебя о главном. Пожалуйста, жалей маму и заботься о ней. Я этого сделать не смог.
Надеюсь, все это не звучит как завещание. Я обычный человек, и мне хочется жить. Удачи нам всем».
Маша расплакалась — навзрыд, закрыв лицо руками и горько всхлипывая.
— Ты что?! Ты что, перестань немедленно! Ты испугалась?
— Д-а-а… — отвечает сквозь сопли.
— Прекрати, пожалуйста, прекрати немедленно плакать. Нечего пока пугаться, может, вообще, всё это его домыслы.
— Н-е-е-т… — и рыдает без остановки.
— Что — нет? Ну нечего же пока опасаться, всё это разговоры.
— Я не боюсь! То есть боюсь. Ты теперь меня бросишь…
— Это еще что за паранойя?! Почему?!
— Потому что это все из-за меня, из-за нас с мамой — если бы она тогда не влезла со своими идиотскими воспоминаниями…
О, господи, кто о чем. Пошел, принес ей стакан воды. Как же думаю, ее успокоить?
— И полегче, — говорю, — я таких выражений в адрес своей будущей тещи терпеть не намерен.
— Что?! Что ты сказал?..
— Ты глуховата? — спрашиваю. А про себя думаю — отлично, смотри, слезы сразу прекратились, жалко только, что этот способ одноразовый.
— Ты сейчас серьезно?
— Да. Но вообще интересное у тебя представление о моем чувстве юмора.
— И давно ты это решил?
— Ну, как только узнал, что ты теперь богатая невеста…
Вот спасибо стритфайту, нас там первым делом научили уворачиваться, иначе точно в лоб она бы мне этим стаканом попала.
— Ты в себе? Могла же попасть.
— Прости, прости меня, пожалуйста, иди сюда.
— Но ты не сказала, согласна или нет.
— Иди сюда…
— Но что же нам теперь делать, правда?
— Это у Достоевского всегда этот вопрос?
— Нет.
— У Чехова?
— Ты дикий.
— Прости, я больше никаких русских писателей не знаю. И что делать — тоже.
— У тебя нет каких-нибудь знакомых журналистов?
— Нет. Да если бы и были — это не выход. Предположим, я кому-то это все рассказываю и показываю. Представим себе, что этот кто-то заинтересовался и начал этим заниматься. Все проверить по трем источникам, как минимум, все комментарии получить, через юристов это пропустить на предмет возможных исков о клевете — да это месяца на три работы в лучшем случае.
— А если к ментам обратиться?
— К кому?
— Извини. В полицию.
— С чем? Вот с этим видео? Спасибо, скажут, большое, что сами зашли, а психоаналитика своего вы давно видели? Еще, может, заинтересуются обстоятельствами папашиного появления в этой стране.
— Послушай, а с мамой ты не хочешь поговорить? Я понимаю, что для нее это больная тема, но раз такие обстоятельства…
— Не вариант. Она об этом — ну, об отце — никогда не говорила. То есть я спросил тогда — больше не стану. Предположим, обстоятельства изменились. И что она знает? Не она же все это затеяла. Только нервы ей портить. Ей, между прочим, сейчас и так новостей хватит — тебя надо показать, объяснить, что ты согласна.
— Мне надо постричься сначала, я в Москве не успела, я в такой суете собиралась, ты не представляешь, это был настоящий mess.
В дверь номера негромко постучали.
Пока я шел к двери, у меня перед глазами стояла Маша, побледневшая, зажавшая рот рукой, в глазах — ужас. Но от себя я такого не ожидал. Вдруг я стал как компьютер… Сколько, думаю, их может быть? Двое, трое? Дверь будут ломать? С какой стороны лучше встать? Не больше трех, скорее всего, не станут же они табуном ходить… ломать, конечно, ничего они не будут… дверь открывается внутрь, значит, встать надо справа… бить не рукой, а ногой, на уровне колена, как учили — это самое уязвимое место.
Ну, думал — это громко сказано, скорее, чувствовал. И чувство это было — слепая ярость.
Постучали вновь, уже громче, решительнее.
— Who`s there?
— It`s room service, sir, with the compliment of the house.
— Just stick it under the door.
— Cannot, it`s a bottle.
— Then leave it by the door, I`ll pick it up later.
Послышались удаляющиеся шаги и скрип тележки. Я выждал пару минут и открыл дверь. Пустой коридор, у порога — поднос, на нем бутылка вина и открытка — Holiday Inn поздравляет вас с правильным выбором, желает счастливого пребывания, оставайтесь с нами…
Спасибо, конечно, большое, но не останемся. Что-то мне здесь разонравилось.
— Маша, собирайся, поехали отсюда.
— Как? Куда?
— Есть одно место. Там будет лучше. Надеюсь. Здесь мне не нравится. Сервис навязчивый. И вино принесли дешевое. Govno, как ты выражаешься.
Я поймал себя на том, что говорю спокойно, но не могу произнести длинную фразу. Сердце билось сильно, перед глазами туман. От страха, похожего на который я не испытывал никогда. Ладно, думаю. Запомним это ощущение. Рассчитаемся.
Есть, конечно, нервные занятия — прогуляться, например, по Восточному Бронксу в одиночку часа в три ночи или перейти Ниагару вброд — но кто не планировал впервые известить собственную мать о том, что собирается жениться, тот по-настоящему в жизни не переживал.
Как, думаю, это делается? Надо ей сразу все сказать — или выждать, для начала пусть познакомятся, чай, что ли, вместе попьют? Нет, это все-таки будет как-то неестественно.
А так, значит, нормально? Здравствуй, мама, это Маша, знакомься, мы решили пожениться, извини, что не предупредили заранее, мы тут сегодня встретились, давно не виделись, и вот… тоже бред получается. Я, между прочим, собственную мать хорошо знаю: а как, Маша, на это смотрят ваши родители? — вот что она первым делом спросит. И что нам отвечать?
Маша, смотрю, тоже нервничает. В такси она все время в зеркало смотрелась, даже не разговаривала почти.
Не переживай, говорю, мать хорошая. В конце концов, все равно надо было бы это когда-нибудь сделать, верно ведь? Кстати, чуть не забыл, там есть еще один экзаменатор — Бинго, он бернская овчарка. Ты собак не боишься?
Нет, отвечает, не боюсь, но я совсем нестриженая, так нельзя.
Ну и слава богу, думаю, если это сейчас твоя главная проблема.
— Meet Masha, mom. Masha, this is my mom Julia.
— Мне кажется, — сказала Джулия, — что Маше удобнее будет называть меня Юлей. Вы голодные?
— Как собаки.
Это не я сказал, я даже рта не успел открыть.
— Отлично, — ответила мама, — все готово.
— Ты ей понравилась, — шепнул я Маше, пока шли из прихожей в гостиную, — в этом доме не всех кормят.
— Не то чтобы я очень старалась, — отвечает, — just hungry.
— Ладно, давай тогда сначала поужинаем спокойно, а потом я ей объявлю, ок?
— Хорошо.
— Только перед тем, как сядем за стол, я хочу еще раз посмотреть там одно место в этом видео. Одна мысль у меня сейчас появилась, может, она и дурацкая, а может, нет. Ничего, если я вас оставлю вдвоем минут на пятнадцать? Справишься?
— Давай, и можешь не суетиться. Наоборот, нам без тебя будет легче.
— Молодец ты у меня.
— Ты у меня тоже.
Я поднялся к себе на второй этаж, включил компьютер и понял, что не помню код доступа. Один, четыре, семь, три, семь… или шесть… а дальше вообще тьма… никаких следов. Идти вниз было лень, поэтому я просто погромче крикнул:
— Маша, напомни мне код, пожалуйста!
Оживленный разговор в гостиной затих.
— Сейчас, — крикнула Маша в ответ, — я сама не помню… секунду… сейчас посмотрю! Ага, есть… сто сорок семь, тридцать шесть, восемьдесят пять.
Следом из гостиной донесся какой-то странный звук, похожий на вскрик. Бинго, думаю, ленивая скотина, разлегся в ногах, и Маша на него случайно наступила.    

08.03.2018

…все это любопытно, молодой человек, и даже, возможно, правда, — сказал сенатор Сандерс, — но я не знаю, чем вам помочь. Во-первых, это голословные, ничем и никем не подтвержденные утверждения. С юридической точки зрения, они ничтожны. Во-вторых, даже если они хоть в какой-то мере соответствуют действительности, в отсутствии свидетеля, готового лично подтвердить свои показания в суде… — вы сами все понимаете.
На этом, мне кажется, нашу встречу стоит завершить. В любом случае, вы очень правильно сделали, что обратились ко мне. Если и как только у вас появятся какие-то более весомые доказательства, буду рад вас выслушать. Кстати, еще раз спасибо, Дэвид, за ваши усилия в ходе моей предвыборной кампании, меня информировали мои сотрудники о вашей лояльности и усердии.
Во-первых, думаю, про несостоятельность этих свидетельств я недавно уже слышал. Из совсем другого источника, но тоже заслуживающего доверия. А, во-вторых, не для того я сутки колотился лбом об твой секретариат, чтобы выслушивать твои благодарности. За участие в кампании, кстати, которую ты блистательно провалил, и вот мы теперь тут… ладно, сейчас не об этом.
— Что вы скажете, сенатор, если я представлю живого свидетеля?
— Если? Или он у вас есть?
— Будет. Если вы согласитесь на некоторые условия.
— Я не очень люблю, когда мне диктуют.
— Это не торг. И я не диктую. Но есть ситуации, в которых я не могу рисковать. И вы бы, кстати, не стали, окажись на моем месте. Чего я вам от всей души не желаю.
— Говорите.
Зря я все-таки его проклинал, наверное. Старик оказался совсем не такой педант и размазня, как мне казалось сначала. Когда я перешел к делу, вдруг куда-то делись все эти манеры университетского профессора — рассеянный взгляд из-под очков, витиеватость выражений, подчеркнутая мягкость. Передо мной сидел довольно жесткий, очень сосредоточенный человек, по которому было видно, что жизнь, проведенная в вашингтонском политическом зверинце, многому его научила.
— Мне понадобится примерно месяц, чтобы все устроить, — сказал сенатор Сандерс, когда я закончил. — Можно было бы и быстрее, но тогда мне придется слишком многих посвятить в суть дела, а это увеличивает риски. Охрану вы на это время получите. Не за счет налогоплательщика. Считайте это продолжением моей кампании.
— Не надо, — сказал я, — торопиться. Рисков нам и так хватает.     09.04.2018

Вот зачем, спросил я Машу, мы здесь торчим с семи утра, это же tupo — правильно я сказал?
Тупо, согласилась она, но мне так легче. Я не могу ничего делать, я жду. И ты тоже жди. Вместе со мной. Ты же говорил — главное, чтобы вместе.
— Но раньше десяти ничего же не начнется. Сейчас-то мы чего ждем?
— Не знаю. И не нервируй меня.
— Давай хотя бы выпьем.
— В восемь утра?!
— Да. Я все равно сегодня запланировал напиться. Или на радостях, или с горя — не вижу разницы. Я взял фляжку с собой, там водка.
— Ты, пожалуйста, поаккуратнее, у тебя плохая наследственность.
— По-моему, ты собралась to blow my mind out.
— Вынести тебе мозг? Даже и не думала. Будь уверен — когда я решу это сделать, ты это ни с чем не спутаешь.
— Будешь?
— Нет. Хотя очень хочется.
— Ну так и позволь себе.
— Нельзя.
К девяти наследственность взяла свое, фляжка опустела наполовину, и я перестал нервничать. Вообще. Стал спокоен, как корова после дойки. Ноль эмоций. Потому что все, что можно было сделать, уже сделано. Остается ждать.
Десять, наконец. На экране в зале трансляций Сената появилось изображение. Сенаторы, помощники, секретари проходят, рассаживаются, председательствующий занимает свое место…
Давай. Давай. Что там дальше будет — не имеет значения. Сейчас — держись и вперед, не трусь, мы с тобой. Давай. Как там в этой песне было… ты мне в детстве еще ее все время ставила — там у исполнителя голос был, как у Тома Уэйтса… начало не помню, помню конец — «…не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять».
Давай, мама.
«…находясь в здравом уме и трезвой памяти, твердо осознавая последствия ложных показаний, данных под присягой…»
— Мне кажется, она держится хорошо.
— Да.
«…имею сообщить членам сенатского комитета по разведке следующее.
В тысяча девятьсот девяносто девятом году я и мой муж стали американскими гражданами. В том же году моим мужем была зарегистрирована компания Universal Services LLC. Компания занималась инвестициями в недвижимость и другие активы на территории США. Это были деньги, которые поступали через несколько офшоров и слепых трастов, расположенных в разных юрисдикциях по всему миру. Изначальный источник — средства, выведенные из России и других постсоветских стран — Украины, Казахстана, Азербайджана.
В двухтысячном году мы развелись, муж вернулся в Москву, я с сыном осталась в Америке. Больше мы не встречались и не разговаривали. На это были веские причины.
Это решение мы приняли не добровольно. Нас шантажировали и нам угрожали те люди, которые наняли моего мужа для этой работы, — им нужна была стопроцентная гарантия нашей надежности. Инструментом шантажа стало прошлое мужа. В молодости он совершил мелкое правонарушение и, чтобы избежать ответственности, дал согласие на сотрудничество с КГБ — я вижу в этом зале людей преимущественно в возрасте и надеюсь, они еще помнят, что означала эта аббревиатура.
Спустя двадцать пять лет мужу в Москве показали его расписку и пригрозили, что если он откажется сотрудничать с ними, она немедленно окажется у американских властей. Это означало бы для нас немедленную депортацию, потому что при въезде, отвечая на вопрос о сотрудничестве с правоохранительными или разведывательными учреждениями других стран, он написал — «нет».
Тем же самым угрожали и мне, а в случае неподчинения и возвращения в Россию — тюремным сроком для нас обоих или убийством.
Нашему сыну к тому времени исполнилось два года.
Мы подчинились.
После нашего вынужденного развода компания Universal Services была перерегистрирована, я стала ее единственным учредителем и исполнительным директором. Мне трудно оценить точный объем, но наверняка могу утверждать: за последние десять лет через нее было легализовано более шести миллиардов долларов. Это были криминальные деньги. Деятельность Universal Services прекратилась в две тысячи четырнадцатом году.
Я хорошо понимаю последствия того, что я скажу дальше. Подчеркиваю, что я не строю никаких догадок и предположений, я оперирую только фактами.
Среди наших американских контрагентов были добросовестные продавцы. Но были и те, кто понимал происхождение наших инвестиций. В их числе — люди, занимающие сейчас высшие государственные посты Соединенных Штатов. Как минимум в трех случаях один из них обращался к нам с просьбой о помощи в виде инвестиций в принадлежащую ему недвижимость с целью избежать банкротства. Каждый раз такая поддержка ему оказывалась.
Я признаю себя виновной в мошенничестве и соучастии в легализации средств, полученных противозаконным путем, а также объявляю о готовности сотрудничать со следствием. Все фактические доказательства сказанного мною — номера счетов, отчет о банковских операциях, имена бенефициаров — содержатся в скопированном мною архиве Universal Services.
Я готова предоставить его следователям. Но предупреждаю — это произойдет только после того, как я получу гарантии безопасности для себя и членов моей семьи — Дэвида Каповича и Марии Студёновой. Я настаиваю на том, чтобы этот вопрос был поставлен на голосование сенатского комитета по разведке немедленно…»
На лицах присутствующих ясно читались два чувства. У республиканцев — потрясение, у сенаторов-демократов — хищное наслаждение. Так, как они в этот момент, вероятно, выглядит акула, гнавшаяся за дельфином и внезапно обнаружившая на его месте жирную, не способную к бегству макрель…
— Ну, вот и всё, — сказал я, — можем выдохнуть. Самое страшное позади, нас теперь убивать невыгодно. И поздравляю тебя, кстати, ты только что официально объявлена членом семьи.
— Кто тут кого должен поздравлять — это еще вопрос, — ответила Маша. — Я, похоже, в этой семье — единственный законопослушный человек. И на этом основании имею право спросить — мы что дальше-то собираемся делать? Ну, так, вообще…
— Ты, — говорю, — меня опередила буквально на минуту, как раз собирался тебе рассказать. Не знаю только, обрадую я тебя этим сообщением или огорчу. Первым делом мы женимся. Потом мне надо съездить в одно место.
— Куда?
— В Москву.
— Зачем?
— По двум причинам. Здесь, во-первых, становится скучно, все злодеи, считай, побеждены. Осталось, правда, разгадать одну тайну, но не уверен, что получится, потому что из мамы что-нибудь добыть, если она не хочет говорить, — легче синхрофазотрон в гараже собрать. Вот как она догадалась обо всем? — этого я не понимаю, у нее же ни капли сомнений не было в тот вечер…
— Тоже мне тайна, это я ей рассказала.
— Ты?! Мы же договаривались…
— Не переживай, мне доверять можно. Просто тогда деваться было некуда.
— Но почему?
— Код доступа. Ты сверху спросил — я ответила. Когда она его услышала, дальше отпираться было бессмысленно… о господи, я как вспомню, так до сих пор нехорошо, ты себе не представляешь, как она побледнела. Я думала — все, инсульт. Это номер телефона квартиры, в которой они жили в Москве, в Лефортово. Все ясно? А теперь давай — услуга за услугу. Раз уж я тебе глаза открыла, то и я тебя кое о чем спрошу. Другая причина — она в том файле, втором? Просто скажи «да» или «нет», и я больше к тебе приставать не буду.
— Да. Но только ты должна ясно понимать главное. Если ты скажешь «нет», я никуда не еду. Что бы там ни было, что бы ни происходило, для меня самое важное — что мы с тобой вдвоем.
— Ты едешь, — сказала Маша, так задумчиво уставившись в пространство, что мне даже обидно стало, — серьезные же вещи обсуждаем, а у тебя такое выражение лица, как будто о пустяках речь….
Только насчет вдвоем, добавила — это ты можешь забыть. Я тут у доктора была — он утверждает, что уже втроем.

 

 

От первого лица_Фрагмент 1


 

Радио

Онлайн радио #radiobells_script_hash

Свежие записи

Рубрики сайта