Официальный сайт Партии пенсионеров России

Флаг Партии пенсионеров России

Придумано неплохо

Официальная страница ПФР по РХ

Кормилец местных поселенцев

ПФРФ в Абакане

Моя Хакасия

Макет строящегося музея

Славлю трижды, которое будет

Здравствуйте, я ваша партия! Что впереди расстелется - всё позади останется.

«Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России»

Голоса в комнатах

КАК РУССКОЕ ОБЩЕСТВО ОДНАЖДЫ ВЫУЧИЛОСЬ ГОВОРИТЬ. ОТРЫВОК ИЗ НОВОЙ КНИГИ КИРИЛЛА КОБРИНА

17.4.2018

Detailed_picture

Капитон Зеленцов. В комнатах. 1828© Государственная Третьяковская галерея

Сегодня на Кольте — препринт новой книги нашего автора Кирилла Кобрина «Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России». Книга уже скоро должна появиться в издательстве «НЛО». Мы публикуем предисловие, объясняющее, о чем в ней пойдет речь.

«Он все боялся пропустить умные разговоры, которые он может услыхать. Глядя на уверенные и изящные выражения лиц, собранных здесь, он все ждал чего-нибудь особенно умного».

Лев Толстой. «Война и мир»

На первой картине мы видим анфиладу комнат большой квартиры — или даже усадьбы — первой трети XIX века. Собственно, комнат четыре; череда дверных проемов — все более узких и низких, как учит перспектива, — ведет наш взгляд сквозь, пока он не упирается в стену последнего из помещений. Впрочем, это не настоящая стена, а тоже дверь, но закрытая, причем перманентно; она превращена в своего рода украшение, в часть дизайна последней комнаты анфилады, к ней приставлена этажерка, населенная, насколько это возможно разглядеть в глубине картины, мелкими гипсовыми слепками классицистической скульптуры. На самóй двери, похожей на алтарь, висят четыре картины, образуя крест, осеняющий этажерку, которая составляет как бы основание этого креста. Картины по бокам и сверху разглядеть сложно, в центре же — портрет мужчины. В предпоследней комнате у двери стоит коричневый комод, а во второй от нас комнате, буквально на пороге первой, отчасти загораживая перспективу, дверной косяк подпирает молодой человек в светло-серых панталонах, черном фраке с белым жилетом, черном же шейном платке и черных штиблетах. Прическа его, по моде конца 1820-х годов, с начесанным чубом. В руках молодой человек держит невероятно длинную курительную трубку чашей вниз. Он скучает, его поза хорошо это передает.
Цвет стен чередуется с каждой следующей комнатой — темно-желтая (или светло-коричневая) сменяется серовато-голубой, потом снова темно-желтая, наконец — вновь серо-голубая. Все они, кроме той, что на первом плане, кажутся пустыми или хотя бы пустоватыми. Но в сáмой ближней к нам, той, где расположился невидимый нам художник с мольбертом, некоторая обстановка есть. Комод, тоже коричневый, но темнее того, что упомянут выше. Тяжеловесный, помпезный мраморный стол, сделанный в виде огромной напольной вазы. Рядом с ним стоит стул, чуть срезанный краем картины. Над ним — зеркало в деревянном окладе; оно почему-то отражает узкую полоску голубой стены, а также белую кирпичную печку. Кажется, здесь художник допустил оплошность — зеркало должно отражать не выкрашенную в серовато-голубой следующую комнату, а противоположную желтую стену этой, на переднем плане. Остается предположить, что эксцентричный хозяин жилья выкрасил одну из комнат в разные цвета. Слева от распахнутых дверей — мраморная статуя Афродиты/Венеры чуть меньше человеческого роста на высоком постаменте. Как и положено, Афродита/Венера одной рукой стыдливо прикрывает обнаженную грудь, другой — чресла. На длинной стене, справа от распахнутых дверей, висят пять картин (большой женский портрет, два небольших женских портрета, небольшой портрет мужчины, небольшой натюрморт), три белые фарфоровые тарелки с рельефом, на котором можно с трудом разглядеть человеческие фигуры, и светильник. У правого среза картины изображен угол то ли фортепьяно, то ли бюро с резными ножками. На него оперся еще один молодой человек. Он, склонившись, что-то внимательно читает: ноты? рисунок? газетную страницу? Молодой человек одет в серовато-голубые панталоны чуть темнее цвета соседней комнаты, черный фрак, из рукавов которого выглядывают белоснежные манжеты; прическа такая же, как у его приятеля. У ног молодого человека сидит собака черно-белой масти и внимательно смотрит на него. На первый взгляд, если не изучить картину как следует, кажется, что молодой человек склонился к собаке и даже дразнит ее рукой. Но это не так. Все они замерли в своем спокойствии и молчании — два человека и одно животное. В комнатах стоит тишина. В них пустовато и скучно.
Капитон Алексеевич Зеленцов (1790—1845), художник-любитель и петербургский чиновник, нарисовал во второй половине 1820-х — начале 1830-х несколько картин под названием «В комнатах». Та, что описана выше, — не самая из них известная; в залах Третьяковской галереи большее внимание привлекает другая работа Зеленцова — на ней, отчего-то отдаленно напоминающей метафизическую пустоту жившего через сто лет де Кирико, представлены только две комнаты городской квартиры; персонаж там один, он сидит спиной к большому окну, у противоположной стены, лицом к этой стене, в кресле у столика, и читает книгу. Зеленцов действительно любитель — его детали неуклюжи, а перспектива несколько искажена, однако эта живопись производит большое, огромное впечатление. Нужно только остановиться, всмотреться и подумать.

И на одной «В комнатах», и на другой — много пустого пространства и, главное, стоит тишина. Перед нами жилые покои, но в них молчат. Если учесть, что Зеленцов изображал покои дворянские и чиновничьи, скорее всего — собственные или своих друзей и знакомых, то тишина царит именно там, среди этих людей, составлявших костяк Российского государства и массовую базу правящего класса. Это люди образованные и с кое-какими средствами; это «общество» — в том значении слова, которое использовали русские писатели первой половины XIX века. Совсем не обязательно «высшее общество»; скорее, «русским обществом» мы назовем совокупность разных обществ, от аристократического до мелких и средних чиновников, объединяющую людей с университетским образованием, которые либо служат, либо просто живут, занимаясь своими делами. Собственно, это целевая аудитория Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Сенковского, Гоголя, Одоевского, Тютчева, Бенедиктова, Баратынского, Булгарина, а чуть позже — молодых Тургенева, Григоровича, Достоевского, Толстого и других. Удивительно, что они действительно молчат — по крайней мере, на картинах Капитона Зеленцова. Конечно, молчание это символично — точнее, мы принимаем это молчание за символичное, но они же говорили, черт возьми! Если да, то возникает вопрос — о чем.

Речь в этой книге пойдет о времени, предшествовавшем тому, когда все эти люди, «русское общество» как таковое, заговорили о себе, о своих проблемах, устремлениях, своем устройстве и своих идеалах. О прошлом, настоящем и — особенно — о будущем. Не применительно к отдельным людям — такой разговор был всегда, — а применительно к «обществу», «русскому обществу» целиком. Кто придумал язык, на котором такой разговор велся? Кто предложил и сформулировал темы для обсуждения? Как и когда пустые покои Капитона Зеленцова превратились в битком набитые, шумные комнаты, где витийствовали славянофилы и западники, нигилисты и либералы, социалисты и охранители? В конце концов, ведь описанный в «Войне и мире» вечер у Анны Павловны Шерер, где о политике сплетничают, точнее — сплетничают о «политиках» (царях, императорах, дипломатах) и международных делах, но дискуссий на общественно значимые темы не ведут, как-то сменился совсем другим типом разговоров, известным нам по прозе Тургенева, Достоевского и Чехова. Где черта между ними — и кто перевел русское общество через эту черту?

Об этом и пойдет речь ниже. Но сначала — о том, где располагается тот социальный слой, что вдруг заговорил на общественно значимые темы во второй трети XIX века, между кем и кем он находился. И как он с соседями по социальной иерархии корреспондировал.

Над этим социальным слоем была власть — высшая бюрократия, придворная аристократия, царская семья, царь. Лет через двадцать после серии работ Зеленцова интерьеры жилых помещений принимается рисовать другой художник, уже профессиональный, — академик акварельной живописи Иван Петрович Вольский (1817—1868). Впрочем, жилье тоже было несколько иным — интерьеры царского дворца в Михайловке близ Петергофа. Из этой серии — вторая картина, привлекшая мое внимание. На одной из акварелей — странный кабинет. Большое окно эркера выходит в парк, оттого в комнате светло; впрочем, дальний правый ее угол темноват, так как свет там загораживает мощная колонна — часть своего рода прямоугольной арки, отделяющей комнату от освещенного окном эркерного пространства. Предназначение комнаты не совсем понятно; чуть выше я назвал ее «кабинетом», но уверенности в том, что дело обстоит именно таким образом, нет. На «кабинетность» указывают разве что стол с письменными принадлежностями да большой коричневый кожаный портфель на одном из стульев. Не исключено, что кто-то из царской семьи, вернувшись во дворец, оставил его по пути в спальню или гостиную. Возможно, это был владелец дворца — великий князь Михаил Николаевич, в те годы — командир артиллерии гвардейских кавалерийских корпусов. Так или иначе, остальное убранство комнаты ничего не говорит о ее предназначении. На деревянном полу лежит большой ковер, у стены — кожаный диванчик и стул, еще два стула (один как раз с тем самым портфелем, на втором то ли подушка, то ли оставленная кем-то легкая светлая накидка) несут караул у высокого шкафчика со столиком и стеклянной дверцей; на столике — два флакона по бокам белого блюда, внутри шкафа висят миниатюры, стоит деревянный ларец и что-то еще. У стола — еще один стул, сбоку от него — кресло. Стол, как положено в те годы, покрыт зеленым сукном. На нем (скорее угадываются, чем можно разглядеть) — перья, чернильница, бумага, но достоверно можно утверждать, что там стоит несколько миниатюрных портретов. Собственно, изображенные там люди — единственные в этом помещении. Оно совершенно пусто. Пусто и в следующей комнате, куда приглашает наш взгляд распахнутая дверь. Но самое удивительное здесь другое. Стены увешаны огромными портретами собак: охотничьих, домашних, любых. Я насчитал их девять; собаки явно преобладают над человеческим — пусть и также чисто живописным — населением этой комнаты. Есть искушение сказать, что перед нами — очень точный образ русской власти времен империи: довольно мещанский вкус, пустота, отъединенность даже от самой себя в собственных церемониальных и публичных репрезентациях (дворец находился даже не в Петергофе, а за его пределами) и, главное, явное недоверие к подданным. Романовы XIX — начала XX века (за некоторым, но важным исключением) готовы были окружить себя животными, но не людьми. Говорить в этих комнатах и не с кем, и не о чем. Странный мир замкнутых на себе заурядных мещан, вынужденных править огромной державой. Общественные дискуссии и даже бури, принявшиеся бушевать в русском обществе в 1830-е, сюда не добирались; в комнатах вроде изображенной Иваном Вольским шла размеренная, безмятежная жизнь, столь хорошо нам известная по дневникам Николая II. Оттого она и закончилась для них столь внезапно.

Если «русскому обществу» «наверху» — куда его, впрочем, почти и не допускали — было поговорить не с кем и не о чем, то вот с теми, кто был «внизу», с так называемым народом, диалог наладить оно пыталось. Собственно, настоящая история России начиная с середины XIX столетия есть череда попыток «поговорить с народом», «установить контакт», «выучить его язык», «научить его своему языку», «создать некий общий язык», «говорить от его имени» — вариантов множество. Причем история эта не завершена до сих пор. Известный драматический разрыв между образованными сословиями и «народом» (сохранившийся даже после того, как у «народа» появилась возможность получить наконец «образование») считался и считается основной проблемой, стоящей на пути к «нормальному» состоянию России, к ее внутреннему согласию. Этот сюжет был начат еще членами тайных обществ после наполеоновских войн — да и вообще прогрессивными дворянами, которые принялись устанавливать «ланкастерскую систему» взаимного обучения нижних чинов, заводить школы в своих поместьях и так далее. Однако лишь со второй трети XIX века — отчасти в результате притока в ряды «образованных» представителей того самого «народа» — начались попытки именно «разговора», а не «просвещения» и «обучения». До того же дело обстояло примерно так, как блестяще описано Александром Герценом во введении к его книге «О развитии революционных идей в России» (1850) [1]: «Крестьянин, живущий в этих домишках, — все в том же положении, в каком застигли его кочующие полчища Чингисхана. События последних веков пронеслись над его головой, даже не заставив его задуматься. Это промежуточное существование — между геологией и историей. У этой формации свой особый характер, образ жизни, физиология, но нет биографии. <…> Заговорите, однако, с ним, и вы тотчас же увидите, закат ли это жизни или детство, варварство ли это, следующее за смертью, или варварство, предшествующее жизни. Но с самого же начала говорите с ним его языком, успокойте его, покажите, что вы ему не враг. Я очень далек от того, чтобы порицать русского крестьянина за его робость перед цивилизованным человеком. Цивилизованный человек, которого он знает, — это или его помещик, или чиновник. И крестьянин чувствует к нему недоверие, смотрит на него угрюмым взглядом, низко ему кланяется и отходит подальше; но он его не уважает. Он робеет не потому, что видит в нем существо высшего порядка; он робеет перед неодолимой силой. Он побежден, но он вовсе не лакей. Его суровый демократический, патриархальный язык не прошел науку передних. Мужественная красота его сохранилась нетронутой под двойным игом — царя и помещика». О «внутренне колониальном» характере российской власти и русского общества в последнее время говорят немало; на первый взгляд, герценовская цитата лишь подтверждает это мнение. «Крестьяне» (Герцен по понятным причинам не мог использовать во французском тексте слово «народ») лишены «биографии», то есть «истории», они — в отличие от «цивилизованных» людей — находятся как бы вне ее, представляя собой скорее часть Природы (вечный «образ жизни», неизменная «физиология»), нежели Культуры. Оттого появление перед крестьянином представителя «общества» является актом освоения незаселенного пространства, событием столкновения Культуры и Природы. Все это не отменяет того, что у этой Природы (читай: «крестьянина») есть свой язык, — его все равно не понять. Поют же птицы, мычат же коровы, ревут же медведи! Однако не все здесь так просто. Дело в том, что Герцен не смотрит на крестьянина сверху вниз; с его точки зрения, народный язык, быть может, лучше и точнее — и вообще он более подходящий к условиям России, нежели тот, на котором говорят «образованные». Наконец, схема, предлагаемая Герценом, не дуальная, а тройная, то есть в ней три элемента, три участника. Это «царь», это «помещик», и это «крестьянин». Здесь совершенно неважно, что в данном случае первые два оказываются угнетателями третьего; между ними тоже пропасть. Эта пропасть возникла тогда, когда условный «помещик», «чиновник», «офицер» — точнее, некоторые, но самые живые и энергичные из них — вдруг заговорил на каком-то новом языке, сильно отличаясь и от почти немотствующего условного «царя», и от говорящего на языке почти природном условного «народа». И этот новый язык явился вместе с новыми темами, то есть с тем, что можно было бы назвать общественной (а то и общественно-политической) повесткой. Комнаты Капитона Зеленцова зашумели, они наполнились людьми и голосами. Новый язык и его носители стали говорить не только за себя, но и за «царя» и «народ» — в этом особенность русской общественной дискуссии, ее страсть к экспансии за свои социальные пределы, стремление стать как бы голосом для всей страны, объяснить ее себе и — особенно — молчащим (власти) и иноязычным (народу). Кто-то попытался принести жизнь в комнаты Ивана Вольского, а кто-то (и таких было больше) — даже начать разговор с герценовским крестьянином, с «естественным человеком» новой русской истории. Появилась даже специальная социальная группа — интеллигенция, которая взяла на себя роль хранителя нового языка, его девелопера и его историка одновременно.

Но для того, чтобы все это произошло, кто-то должен был создать этот язык, составить вокабуляр, разработать грамматику и синтаксис, придумать основные темы для разговора. Все это произошло до условного 1850 года, когда «общественная дискуссия» в России действительно стала важным фактором в развитии страны; чем дальше, тем больше она определяла ее путь, пока не произошло ее окончательное торжество: серия революций с 1905 по 1917 год. В каком-то смысле этот язык, эта общественная повестка, созданные к середине XIX столетия, тогда и победили, поглотив / подчинив себе обе как бы «безъязыкие» (по разным причинам) силы — «монархию» и «народ». Предваряемая настоящим введением книга — о трех людях, которые, по моему убеждению, сделали больше других — гораздо больше, даже почти все, — чтобы и этот язык, и эта повестка, и общественная дискуссия в России появились. Хотя, конечно, двое из этих людей вовсе не хотели того, что получилось в XX веке, скорее, наоборот.

Итак, герои книги: Николай Михайлович Карамзин, Петр Яковлевич Чаадаев и Александр Иванович Герцен. Если объединить хронологические рамки их жизней в одну, то «эпоха от Карамзина до Герцена» длилась около ста лет, с 1766-го (рождение первого) до 1870 года (смерть последнего). Конечно же, на самом деле, началась она позже — с того времени, когда Карамзин стал культурным деятелем; то есть в конце 1780-х. Получается, что «эпоха от Карамзина до Герцена» полностью совпадает с эпохой европейских революций, от Великой французской (1789) до свержения Второй империи во Франции (1870) и (чуть-чуть не дотянув) Парижской коммуны (1871). Впрочем, последних двух событий Герцен не видел — он умер в январе 1870-го, за полгода до начала Франко-прусской войны, покончившей с режимом Наполеона III. Собственно, Герцен не дожил до первой настоящей пролетарской революции, что тоже хоть и случайно, но очень символично.

Хронологические рамки задают первую из важнейших тем этой книги. Язык русской общественной дискуссии, ее повестка исключительно сильно зависели от происходящего в Европе. А в Европе происходили революции. Период с конца XVIII по последнюю треть XIX века — время глубочайших потрясений, которые буквально втолкнули континент — а параллельно с ним Северную Америку, да и некоторые другие части мира — в эпоху «современности», modernitymodernité, как определил, еще только обнаружив лишь некоторые черты ее, Шарль Бодлер. Русские историки используют понятие «модерность», чтобы избежать двусмысленностей, связанных с употреблением слова «современный» (на английский его можно перевести и как modern, и как contemporary). Как водится, сейчас много спорят об отношении России (и потом СССР) к «модерности» и «модернизации» — некоторые уверяют, что здесь происходил (и происходит) процесс «догоняющей модернизации», другие считают, что «модерность» не имеет одной образцовой формы (то есть условно западной), что российская/советская модерность есть один из равноправных вариантов. Несмотря на важность выбора между этими точками зрения, для нашей темы подобные споры представляют лишь отвлеченный интерес. Я исхожу из того, что Россия становилась и стала частью «современного», «модерного» мира. Появление и развитие в ней общественного мнения, выработка устойчивой общественно-политической повестки дня и общественной дискуссии с характерным только для нее языком — все это доказательства тому, причем не менее важные, нежели индустриализация, урбанизация или научно-технический прогресс. Так что отношение России к Европе в данном контексте — это отношение ее к модерному миру, а догоняла ли она паровозы современности или сама следовала в том же направлении, но до поры до времени в запряженной лошадьми кибитке — вопрос отдельный.

Собственно, втолкнула Европу в «современность» революция, точнее, сразу серия революций — политических, социальных, промышленных, научных и технологических. Индустриальная революция началась в Британии примерно тогда, когда в России родился Карамзин, однако она стала набирать обороты параллельно с началом первой и самой значительной до 1917 года политической и социальной революции — Великой французской. Британская технологическая революция, связанная с использованием машин, парового двигателя, металлических и стеклянных конструкций и так далее, не только породила на этом острове революцию индустриальную — она перекинулась на континент и к середине XIX века была везде, в том числе (пусть и в значительно более скромных масштабах) в России. Великая французская революция (будучи отчасти детищем революции в североамериканских колониях Англии) растормошила континент; она и последовавшая за ней наполеоновская эпопея привели к решительной смене социальных, политических, экономических порядков, к смене, которую не смогли отменить победившие в конце концов контрреволюционеры. Переворот свершился — и после 1815 года «легитимным» континентальным режимам оставалось только припудривать лицо новой реальности, делая вид, что она все равно похожа на маркизов и маркиз славных времен ancien régime. Великая французская революция была разом политической, социальной и национальной; соответственно, она стала толчком и примером для последующих европейских революций, пусть они чаще всего были более, так сказать, «специализированными» — либо чисто «социально-политическими» (или даже просто «политическими»), как события 1830 и 1848 годов во Франции, либо «национальными» или даже «национально-освободительными», как революции 1848—1849 годов на территории Германии и Австрии (Венгрия, Италия и так далее), поход «тысячи» Гарибальди в 1860—1861-м и польские восстания 1830—1831 и 1863 годов. Впрочем, продолжались и «смешанные» революции — вроде тех, что в том же 1848-м вспыхнули в немецких землях Германии и Австрии. Никогда ни (естественно) до, ни после Европа не переживала такой революционной лихорадки. Меньше чем за сто лет — чуть ли не десяток глубочайших потрясений [2]. Из этих потрясений Европа и вышла «современной».

 Logo

Парад от народа

Алеша Ступин стал реалистом

Картинки и комментарии пенсионера никакого значения

18.4.2018

Я на парады никогда не ходил. А вот на этот бы пошел. Парад от народа.

Действия Роскомпозора одной картинкой:

Новости с фронтов: Роскомнадзор заблокировал Рай, поскольку апостол Пётр отказался предоставить им ключи.

РКН — первый в истории цифровой террорист.

 Методы блокировки Телеграм привели к сбоям в работе инфраструктуры страны. ФСБ развлекается. Эти дебилы отвечают за государственную безопасность? Бедная Россия!

  Роскомнадзор. Чесслово. Еще пара дней — и я стану самым главным твоим фанатом. Не сдерживайтесь, пацаны. Ебошьте всё! Это феерично.

Алеша Ступин стал реалистом

  А Путин встал на табуретку?
 Похожи. Ну и хороши сволочи.
  Судя по фингалу, кто то не очень хотел целоваться
  Глазёнки у путена прям как настоящие!😗😬
   -Была вчера в ,,Артеке’’.Какой ужас,дети Асада без трусиков сидят голодные,а их супом из валежника Аксёнов кормит.

⚡️⚡️Роскомнадзор случайно заблокировал игру ,,Тетрис’’,в которую по вечерам играет В.Путин.

  Всю ночь снился Павел Дуров. Проснулась, а он рядом. Вот даже селфи запилила.

  Эта комическая полоса от 1921 действительно близка по сей день

«Кубик в кубе» перестанет озвучивать сериалы Amedia TV

«Кубик в кубе» перестал озвучивать сериалы Amedia TV из-за конфликта об авторских правах

Привычного перевода «Кремниевой долины» и «Мира Дикого Запада» больше не будет.

18.4.2018

Кадр из сериала «Мир Дикого Запада»
Российская студия озвучки «Кубик в кубе» объявила, что с 16 апреля прекратила озвучивать сериалы, которые принадлежат кинокомпании Amedia TV — «Амедиатека» выступает российским партнёром американского канала HBO. Такое решение стало следствием продолжительного конфликта из-за «пиратства».
«Кубик в кубе» предлагал Amedia TV сотрудничать, например, рекомендуя нанять переводчиков студии и добавить озвучку с нецензурной лексикой в качестве отдельной звуковой дорожки.

Amedia TV отказала, а также усомнилась в «искренности и порядочности» студии озвучки, поскольку авторы продолжили публиковать в своём Telegram-канале сериалы кинокомпании и после начала конфликта.

 

«Кубик в кубе» озвучивал в том числе следующие сериалы:

  • «Кремниевая долина»;
  • «Миллиарды»;
  • «Мир Дикого Запада»;
  • «Американская история ужасов»;
  • «Эш против зловещих мертвецов»;
  • «Двойка».
Анатомия сериала: «Кремниевая долина»

Картинки по запросу сериал кремниевая долина картинки

«Миллиарды»

Картинки по запросу миллиарды картинки

После начала конфликта на стороне «Кубика в кубе» выступили многие представители индустрии, включая Петра Гланца и Евгения Баженова, известного как BadComedian.

Тысячи зрителей писали комментарии и делали посты о том, что хотят смотреть нашу озвучку легально и готовы платить за это деньги.

Грустно, что «Амедиа» не обратила внимание на мнение тех, кто смотрит сериалы в альтернативной озвучке. Обидно, что нам придётся отказаться от десятка любимых сериалов, которые мы делали хорошо.

Жалко, что НВО не знает, что компания, которой они продали права, локализует их «Кремниевую долину» так, что её никто не хочет смотреть. Но ничего не поделаешь. Мы не сможем тягаться с многомиллионной корпорацией.

«Кубик в кубе»
 Мир дикого Запада

Картинки по запросу мир дикого запада картинки

По данным представителей «Кубик в кубе», им по-прежнему угрожает иск со стороны «Амедиа» о нарушении авторских прав. Кинокомпания ранее подтверждала свои намерения привлечь основателей студии к уголовной ответственности. «Амедиа» оценила ущерб как особо крупный — свыше миллиона рублей. «Кубик в кубе» настаивал на заключении мирового соглашения.

Конфликт начался с того, что «Кубик в кубе» пожаловался на давление со стороны Amedia TV. Студия узнала о возможности судебного разбирательства после того, как неназванный партнёр кинокомпании поделился с ними фрагментом частной переписки.

 «Двойка»

Картинки по запросу двойка сериал картинки

«Амедиатека» не озвучивает сериалы сама, а заказывает озвучку у профессиональных студий и переводчиков. Среди них «Кравец Рекордз», «Новамедиа», «Кураж-Бамбей» и Гоблин. Часть шоу поставляется уже с готовой озвучкой, поэтому компании не приходится нанимать специалистов.

#кино #сериалы #скандалы

 ÐšÐ°Ñ€Ñ‚инки по запросу двойка смотреть онлайн

Социальная адаптация 17 апреля 18 года

17.4.2018

Авиаторы 40-х Марш сталинской авиации (Авиамарш)

 

«Что-то кинули в окно и начался пожар». В Ульяновске на улице Карла Маркса подожгли офис Роскомнадзора 🔥

Ну вот эти гаденыши положили Телеграм.

Партизанско-подпольное чтение Телеграма.

 

В США умер актер Рональд Ли Эрмей, он же сержант Хартман из «Цельнометаллической оболочки»

Новый стадион к ЧМ-18 «Волгоград Арена» уже поразил своим комфортом первых посетителей. Особенно порадовали унитазы, установленные вплотную друг к другу без всяких перегородок

Иосиф Кобзон оказался в больнице из-за проблем с сердцем. Врачи сообщают, что после интенсивной терапии дубовым веником, капельницы с бояркой и отваром дубовой коры, его здоровье вне опасности.

Ударим нашими санкциями по их санкциям! Карикатурист на сайте DW:

Павел Дуров нарисовал лого для «Цифрового сопротивления». Если что, это ВК-шная собака в капюшоне.

Дуров о блокировке Телеги

На Лубянке задержали участников акции в защиту Telegram. Активисты запускали бумажные самолетики. Среди задержанных оказались Мария Алехина (она организовала акцию) и Дмитрий Энтео.

Активисты, задержанные за пуск бумажных самолетиков на Лубянке, передают привет из автозака. Фото: Мария Алехина

Путь…

Омбудсмен РФ по правам человека господа Москалькова пришла на встречу с президентом Путиным с папкой на которой было написано: ВСТРЕЧА С ПРЕЗИДЕНТОМ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ВЛАДИМИРОМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ПУТИНЫМ. Б…., там конечно полный п….. в головах этих человеков, полный абзац

Набиулина посоветовала россиянам учиться собирать себе на пенсию…

 Путин борется с бедностью: Реальные доходы россиян за три года упали почти на 20%. Средний доход членов обеих палат парламента, сотрудников Кремля и федеральных министров за 2017 год вырос от 25 до 128%  rbc.ru
 

РПЦ нашла плюсы в повышении пенсионного возраста » Политсовет

 
 

Советский и российский учёный в области механики жидкости и газа, политический и общественный деятель, дипломат, академик РАН, почётный член Международной инженерной академии, доктор технических наук, посол РФ во Франции. Чрезвычайный и Полномочный Посол.

Кому хорошо от запрета Telegram — «Заповедник», 16+

«Записки полицейского»_Александр Дюма

15.4.2018

Опубликовано: 14 апр. 2018 г.

Рассказы Ловкие мошенники

52:12 Двойняшки

Всякое

Курортами Анапы довольна я вполне

Эх водочка палёная, короче, не Алёна я! Алёна — когда пьяная А трезвая — Татьяна я!

14.4.2018

Ленинград — всякое (сингл) 00:00 — Нихуяшечки (Чашечки) 02:36 — Сладкая шоколадка 05:42 — Путина, конечно, жалко 08:26 — Твоя бабца 11:10 — Не Алена 13:34 — Просто в 90-м 16:13 — Заебуль 19:02 — Без тебя пиздец (2018)

День космонавтики был вчера

Альбом Soviet anime art и Сон о Гоморре

Подборка из баянов

13.4.2018

 Ночью слушал программу Дмитрия Быкова «Один» на «Эхо Москвы». Быков, отвечая на один из вопросов слушателей, упомянул свою поэму «Сон о Гоморре», о существовании которой я мог только подозревать.
Одновременно с прослушиванием передачи просматривал полюбившиеся картинки в стиле  

И почему бы не поделиться с вами, случайными читателями сайта.
О.К.

 

 

 Лица #Гагарин by Елизавета Ульянова

 

Сон о Гоморре

Дата публикации 6 июня 2005

 

Дмитрий Быков

«Сон о Гоморре» замыкает цикл маленьких поэм — «Сон о повторе», «Сон об отъезде», «Сон о круге» и пр. — и входит в дополненного «Призывника», которого, авось, скоро издаст «Геликон плюс».

Ибо милость твоя — казнь, а казнь — милость…
В.Н.

1.

Вся трудность при общеньи с Богом — в том, что у Бога много тел; он воплощается во многом — сегодня в белке захотел, а завтра в кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать ропот святотатца иль сговор шайки сволочной… Архангел, призванный к ответу, вгляделся в облачную взвесь: направо нету, слева нету — а между тем он явно здесь. Сердит без видимой причины, Господь раздвинул облака и вышел в облике мужчины годов примерно сорока.

Походкой строгою и скорой он прошагал по небесам:

— Скажи мне, что у нас с Гоморрой?

— Грешат в Гоморре…

— Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я так и сяк над ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

— Не надо, — молвил Гавриил.

— Не надо? То есть как — не надо? Добро бы мирное жулье, но там ведь главная отрада — пытать терпение мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

— Тогда тем более позорно идти у них на поводу, — архангел вымолвил, робея. — Яви им милость, а не суд… А если чистых двух тебе я найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное слово повисло в звонкой тишине.

— Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы нынче раскроил, но дам отсрочку в три недели.

— Ура! — воскликнул Гавриил.

 

 2.

В Гоморре гибели алкали сильней, чем прибыли. Не зря она стояла на вулкане. Его гигантская ноздря давно чихала и сопела. Дымы над городом неслись. Внутри шкворчала и кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были все знакомы с глухой предгибельной тоской. Тут извращали все законы — природный, Божий и людской. Невинный вечно был наказан, виновный — вечно горд и рад, и был по улицам размазан неистощимый липкий смрад. Последний праведник Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры в давно не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, что должен по заказу пошить разбойнику штаны) — и думал: «Боже милосердный, всего живущего творец! Когда-то я, твой раб усердный, узрю свободу наконец?!»

Меж тем к нему с благою вестью спешит архангел Гавриил, трубя на страх всему предместью: «Я говорил, я говорил!» Он перешагивает через канавы, лужи нечистот, — дома отслеживают, щерясь, как он из всех находит тот, ту захудалую лачугу, где все ж душа живая есть: он должен там толкнуть речугу и изложить благую весть. А между тем все ниже тучи, все неотступней Божий взгляд, все бормотливей, все кипучей в жерле вулкана дымный ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная черта — никто из жителей, однако, не замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, трактирщик поит, как поил…

— Последний праведник Гоморры! — трубит архангел Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает в самом деле проверить, праведен ли ты, — и если ты и вправду правед (на чем я лично настою) — он на земле еще оставит тебя и родину твою!

Последний праведник Гоморры, от светоносного гонца услышав эти приговоры, спадает несколько с лица. Не потому он прятал взоры от чудо-странника с трубой, что ждать не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто из всей продажной своры, давно проклявшей бытие, так не желал конца Гоморры, как главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, от омерзенья свившись в жгут, он ждал его с такою страстью, с какой помилованья ждут. Он не был добр в обычном смысле: в Гоморре нет добра и зла, все добродетели прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры в угрюмстве, злобе, мандраже — но он был праведник Гоморры, вдобавок гибнущей уже. Он не грешил, не ведал блуда, не пил, не грабил, не грубил, он был противник самосуда и самосада не любил, он мог противиться напору любых соблазнов и свиней — но не любил свою Гоморру, а сам себя еще сильней. Под сенью отческого крова, в своем же собственном дому — он натерпелся там такого, что не расскажешь никому. Любой, кто срыл бы эту гору лжецов, садистов и мудил, — не уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было все настолько гнило, что, копошась вокруг жерла, она сама себя томила и жадно гибели ждала. Притом он знал (без осужденья, поскольку псы — родня волкам), что сам участвует с рожденья в забаве «Раздразни вулкан». Он был заметнейшим предлогом для святотатца и лжеца, чтобы Гоморра перед Богом разоблачилась до конца, и чистота его, суровей, чем самый строгий судия, — была последним из условий ее срамного бытия. На нем, на мальчике для порки, так отразился весь расклад, что никакие отговорки не отвратили бы расплат, и каждый день его позора, и каждый час его обид был частью замысла: Гоморра без праведника не стоит.

Несчастный праведник не в силах изречь осмысленный ответ. На сколько лет еще унылых он осужден? И сколько лет его мучителям осталось? Так он молчит перед гонцом. Невыносимая усталость в него вливается свинцом. Ответить надо бы любезно, а ночь за окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — на то и бездна, что без дна. Светает. Небо на востоке в кровавых отсветах зари. «Какие он наметил сроки?»

— Он говорил, недели три.

И, с ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, архангел серебристой рыбкой уплыл к небесному отцу. Убогий дом сотрясся мелко, пес у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее никто не замечал.

 

рандеву_edited.pngfotki.yandex.ru

 

 

 3.

Но тут внезапно, на пределе, — утешен он и даже рад: возможно и за три недели так нагрешить, что вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, не жалко собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, вполне довольно двух недель; и праведник-самоубийца идет, естественно, в бордель.

Ночами черными в Гоморре давно орудует злодей, случайным путникам на горе; один из тех полулюдей, что убивают не для денег, а потому, что любят нож, и кровь, и дрожь, и чтобы пленник подольше мучился. Ну что ж, подумал муж суров и правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он от греха меня избавит и от Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы о немногом, руки в ответ не подниму…

Однако тот, кто взыскан Богом, не достается никому.

…Застывшей лавою распорот, как шрамом, исказившим лик, — тут прежде был великий город. Он был ужасен, но велик. Его враги ложились прахом под сапоги его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести лет назад, но время и его скосило. Ошиблись лучшие умы: нашлась и на Гоморру сила сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, не чистота и новизна — увы, таков закон Гоморры: зло губят те, кто хуже зла. То, что казалось прежде адом, попало в горшую беду и было сожрано распадом: десятый круг — распад в аду. При виде этого оскала затихла буйная орда: былое зло казаться стало почти добром… но так — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был дважды туп и трижды груб, но что ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице и стерве дают пятьсот очков вперед в ней расплодившиеся черви, что станут править в свой черед. Сползут румяна, позолота — и воцарится естество: тиран еще щадит кого-то, а черви вовсе никого. Над камнем, лавою и глиной с мечом пронесся Азраил. Гоморра вся была руиной и состояла из руин. Он думал, тихо опечален пейзажем выжженной земли, что и в аду полно развалин — их там нарочно возвели. Слетит туда душа злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: «Куда я? Где я? Не рай ли это был, скажи?» — и станет с пылом тараканьим искать следы былых утрат, и будет маяться сознаньем, что все в упадке, даже ад. А все сначала так и было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, дешево и гнило, с закосом под былую честь. Что ж, привыкай к пейзажу ада — теперь ты катишься туда. Мелькнуло: «Поверни, не надо», — но он ответил: «Никогда! Еще на век спасать Гоморру? Ее гнилые потроха?» И он упрямо перся в гору, поскольку труден путь греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена и стрел.

(И кошка рядом с ним бежала, но он на кошку не смотрел.)

 

4.

Бордель стоял на лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, лет тому за двести, там был, конечно, не бордель, но даже старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили здесь неправый суд, иль казначей считал убыток за неприступными дверьми, иль просто зданием для пыток служил дворец — поди пойми. Следы величия былого тут сохранялись до сих пор: над входом выбитое слово — не то «театр», не то «террор» (язык титанов позабылся); еще ржавели по углам не то орудия убийства, не то декоративный хлам. Кольцо в стене, петля, колода, дубовый стол, железный шкаф… Теперь, когда пришла свобода, все это служит для забав весьма двусмысленного рода. Угрюмый местный идиот весь день слоняется у входа, гнусит, к прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя предписанный канон, законный ком зловонной грязи швыряет в праведника он: беднягу все встречали этим — он только горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

«Кто к нам пожаловал! Гляди-ка!» — орет привратник у дверей. Раскаты хохота и крика, осипший вой полузверей, безрадостно грешащей своры расчеловеченная слизь: «Последний праведник Гоморры! Должно быть, руки отнялись, что он явился в дом разврата?» — «Ну, если так, всему хана: на нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем в охотку, уж коли скоро на убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится с рябой!»

В углу побоев огребала от неизвестного бойца широкая тупая баба с кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: «Не мешай!» Ее потасканное тело коростой покрывал лишай — не то парша, не то чесотка, но ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: «Красотка! Веди клиента в кабинет». Боец оглядывался, скалясь: «А что? Иди… не то б пришиб…» (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на груди — и человеческое стадо завыло: «Праведный, гряди!»

…В углу загаженной каморы валялась пара одеял. Последний праведник Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала между ног — но он лишь улыбался кротко и сделать ничего не мог. Она обрушилась на ложе, как воин после марш-броска, — и на ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя начало трясти. Он рядом сел, обняв колени, и блекло вымолвил: «прости». Тут даже стены обалдели от потрясения основ: ни в доме пыток, ни в борделе таких не слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился этакий разброд). Она взглянула с интересом в его лицо: он был урод, но в нем была и скорбь, и сила. Он был как будто опален. «Прости?» — она переспросила. «Ну да, прости», — ответил он. Она в ответ, с улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: «Ты что ж — с рожденья неспособный иль я тебе нехороша?» Помедлив меж двумя грехами — солгать иль правдой оскорбить, — он молвил: «Хороша, плоха ли… И я в порядке, может быть, да разучился. Так бывает. С семьею форменный завал, жена другого добивает…» (про это, кстати, он не врал). Ах, если б пристальный свидетель ему сказал: «Не суйся в грех — он труден, как и добродетель, и предназначен не для всех!» «Ушла давно?» — «Четыре года как ни при ком не состою». И начал он без перехода ей жизнь рассказывать свою — в надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, «Нас всех бы надо перевешать!» — провыла яростно она. Ее рыданья были грубы, лицо пестро, как решето. «Ну да, — промолвил он сквозь зубы, — да, вишь, не хочет кое-кто!» — «Кто-кто?» Ответить он не в силе. И как в борделе скажешь «Бог»? О Боге здесь давно забыли, а объяснить бы он не мог.

Они заснули на рассвете. Во сне тоска была лютей. Вошел охранник: «Спят, как дети!» — и пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша или хотя бы миловидна, когда б не грязь и не парша. Хоть ночь у них прошла без блуда, была уплачена цена. «Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь то помои, то побои, дерьмо едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…» Он встал — она завыла снова: «Возьми меня! Подохну я!» Он дал хозяйке отступного и так остался без копья. Она плелась по грязи улиц к его убогому жилью, и все от хохота рехнулись, смотря на новую семью.

Красотка толком не умела убрать посуду со стола, зато спала, обильно ела и с кем ни попадя пила. Назад в бордель ее не брали, не то сбежала бы давно. Он ей не мог читать морали и начал с нею пить вино: уж коли первая попытка накрылась, грубо говоря, — он хоть при помощи напитка грешить надеялся… но зря. Он пил, в стремлении упорном познать злонравия плоды, — все тут же выходило горлом: желудок требовал воды. Срок отведенный быстро прожит — а он едва успел понять, что и грешить не всякий может, и поздно что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских не чувствуют обид. Он дважды ввязывался в драки — и оба раза был побит. Со смаком, с гоготом, со славой он был разделан под орех — а идиот, кретин слюнявый, над ним смеялся громче всех. Хотел украсть белье с веревки — в кутузку на ночь загремел (хищенье требует сноровки, а он и бегать не умел). Он снова пробовал: тверды ли границы Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — опять напрасные труды: он ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, за двоих — себя, с уклончивым умишком, с набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, с утратой всех, с кем был родстве, — и все равно с клеймом Гоморры на каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной и хворый, глаза в проклятый небосвод — и видел: туча над Гоморрой уже неделю не растет, и даже съежилась, похоже… и стал бледнеть ее свинец…

О Боже, молвил он, о Боже.

И вот решился наконец.

(Покуда он глядел устало в зловонно пышущую тьму — под крышей бабочка летала, но не до бабочек ему.)

Сергей Павлович #Королёв провожает Юрия Алексеевича #Гагарин‘а к ракете #Восток.

Рассекреченная фотография.
 #поехали #СССР#Ленинск (совр. #Байконур

be_careful_by_flick_the_thief-d36lzmv.pngfotki.yandex.ru

От автора: «курсантки летного училища, будущие пилоты космических кораблей, гуляют где-то после занятий, фотаются и отдыхают. Фон и третью курсантку зрители могут додумать сами :)»

5.

Тут надо было без помарок. Сорваться — значит все обречь. Был долог день, и вечер жарок, и ночь за ним была как печь. Он шел по улицам Гоморры, сдвигаясь медленно с ума; смотрел на черные заборы и безответные дома. Нигде не лаяли собаки и не скрипело колесо, — и это тоже были знаки, что в эту ночь решалось все. Он шел и чуял это кожей; шатаясь, шел, как по воде… Однако ни один прохожий ему не встретился нигде. Маньяка, что ли, опасались — он становился все наглей, — а может, просто насосались (была гулянка, юбилей — давно истратив и развеяв остатки роскоши былой, тут не могли без юбилеев). Тая оружье под полой, он шел, сворачивал в проулки, кружился, не видал ни зги, — и в темноте, страшны и гулки, звучали лишь его шаги.

И лишь уже перед рассветом, под чьим-то запертым окном, в неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло нечто вроде тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили ходуном колени и барабанило в ушах. По темной улице горбатой, прижавшись к треснувшей стене, сливаясь с нею, брел поддатый. Убить такого — грех вдвойне. Ну что же! По моей-то силе сгодится мне как раз такой… Он вспомнил все, что с ним творили, чтобы недрогнувшей рукой ударить в ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, другой — и пьяный, точно куль опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: он не чуял дрожи. Кого ж я это? Видит Бог, такой тупой, поганой рожи и дьявол выдумать не мог. Ни мысли в помутневшем взоре, широкий рот, звериный лоб… А что я думал — что в Гоморре иное встретиться могло б? И что теперь? Теперь уж точно поглотит нас кровавый свет. Теперь в Гоморре все порочно. В ней больше праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен и мал, и плакал, рожу скосоротив, как будто что-то понимал. И здесь же, около кретина — к плечу плечо, к руке рука, — стоял неведомый мужчина годов примерно сорока.

— Се вижу праведного мужа! — он рек, не разжимая губ. — Все плохи тут, но этот хуже. — Он указал на свежий труп. — Се гад, хитер и перепончат, как тинный житель крокодил. Я думал сам его прикончить, но ты меня опередил. Теперь мараться мне не надо. Се пища ада, бесов снедь. Невыразимая отрада — живого праведника зреть. Ты спас родное государство от неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

— Того, злодея?

— Молодца. Хвалю тебя, ты честный воин. Ступай домой, попей вина и с этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

— Я спас Гоморру. Вот умора, — промолвил праведник с тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, зловонный город нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то ради щадить не надо бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тут грешили на износ…

— За одного? А это кто же? — Господь с улыбкой произнес. Он указал на идиота и бодро хлопнул по плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

— Молчу, молчу…

— Да не молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, как создан этот свет, все ждут разгрома, холокоста, конца времен… А вот и нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, все мнят, что катастрофа рядом и все им спишет, как война. Я сам сперва желал того же: всех без остатка, как котят… Но тут сказал себе: о Боже! Они же этого хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают быть хитрей небес! Бывает жизнь и после смерти, и в ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь к Страшному суду. Не жди конца, конец нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся вниз по склону, и мрак, разрежен и тесним, поблекнул в тон его хитону и удалялся вместе с ним, — а праведник сидел у трупа, и рядом с ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь тупо вослед тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов и убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку и суму, два человека — сверх- и недо- — еще смотрели вслед ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- и недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, чуть живые, в прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервые в себе не чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

6.

Когда от скрюченного тела душа, как высохший листок, бесповоротно отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто не гложет, не тревожит, не хочет есть, не просит пить. Душа избыточна, быть может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете он видит: лето настает. А он совсем забыл о лете, неблагодарный идиот! Пока без друга, без подруги, без передышки, без семьи он исчислял в своей лачуге грехи чужие и свои, пока он зрел одни помои и только черные дела, — сошла черемуха в Гоморре, сирень в Гоморре зацвела… Как сладко нежиться и греться — как пыль, трава, как минерал… Он этого не делал с детства. На что он это променял?! Где непролившимся потопом стояла туча — тучи нет; по склонам, по овечьим тропам ползет ее прозрачный след. Как бездна неба лучезарна, как вьется желтая тропа, как наша скорбь неблагодарна и наша праведность слепа! О, что я видел. О, на что ж я потратил жизнь — тогда как мог быть только частью мира Божья, как куст, как зелени комок, как эта травка дорогая, как пес, улегшийся пластом, — пять чувств всечасно напрягая и знать не зная о шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу прильнуть к тебе давно. Зачем нам правда — та, которой мы не вмещаем все равно? Он бормотал и дальше что-то, по глине пальцами скребя, — и крепко обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, старик поплелся в полусне… Теперь я всех люблю, ей-Богу! Теперь я праведник вполне. Он таял в этом счастье глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная труп (поскольку трупам давно не удивлялись тут).

Как славно голубели горы, как млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, он слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни о чем!). Как сладко было быть руиной, уже подернутой плющом! Вот плеть зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре больше нету смысла? Но смысл Гоморры был — война, и угнетенье, и бесправье, и смерть связавшегося с ней… О равноправье разнотравья, и эта травка меж камней, и этот сладкий дух распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, не надо, не надо больше ничего. Я не желаю больше правил, не знаю, что такое грех, — я рад, что ты меня оставил. Я рад, что ты оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, стройный вид, то ощущение простора, которым душу мне живит твоя столетняя разруха. Люблю бескрайность площадей, уже избыточных для духа твоих мельчающих людей. Хочу проснуться на рассвете от тяжкого, больного сна, в котором были злые дети, была чума, была война, — и с чувством, что меня простили и взор прицельный отвели, зажить в каком-то новом стиле, в манере пыли и земли; и вместе со своей Гоморрой впивать блаженный, летний бред посмертной жизни — той, в которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 2005

Русский Журнал

Парфенон #8

Парфенон #8: Копенгаген: дизайн и Noma, частный Рембрандт, «Люся» Гурченко и жизнь как песня

10.4.2018

Опубликовано: 9 апр. 2018 г.

00:10 Вступление о вине

00:44 Пушкинский Музей 00.44

01:40 Выставка «Эпоха Рембрандта и Вермеера. Шедевры Лейденской коллекции»

05:51 Гость: Иван Голунов, автор расследования о хозяевах «Зимней вишни» в Кемерово

09:35 Копенгаген

10:30 Датский музей дизайна

12:40 Гурченко, фильм “Люся”, Лемешев, Монтан, анонс #плейлистпарфенова

19:10 Вино выпуска

21:40 Про ресторан Нома и Редзеппи, манифест нордической кухни

28:12 Комментарии на комментарии

 

100 лучших видеоклипов Петербурга

100 лучших видеоклипов Петербурга 2017 (рейтинг)

7.4.2018

Организатор рейтинга — портал «Музыка. Сделано в Петербурге», проект фонда «Новая культура»

В голосованиях участвовало 120 видеоклипов, отобранных редактором из базы «Все видеоклипы Петербурга (2017)» — по 10 лучших за каждый месяц 2017-го года. Оценку в закрытом режиме без доступа поклонников артистов осуществляли участники сообщества «Меломаны Петербурга». Каждый видеоклип получил не менее 35 оценок, после чего были подсчитаны средние баллы.

Продолжить чтение

Места 21-25

1 место: «Сурганова и оркестр — Весна»

Скриншот голосования

YouTube4:17
 
Средний балл: 4,05

2 место: «The Hatters — Everyday I’m Drinking»

Скриншот голосования

 
YouTube3:31
 
Средний балл: 3,95

3 место: «Malinen — Snow»

Скриншот голосования

 
YouTube3:47
 
Средний балл: 3,82

4 место: «Нейромонах Феофан — Топить за Феофана»

Скриншот голосования

 
YouTube3:54
 
Средний балл: 3,76

5 место: «Сплин — Тревога»

Скриншот голосования

 
YouTube3:29
 
Средний балл: 3,75

6 место: «The Hatters — Зима»

Скриншот голосования

 
YouTube3:44
 
Средний балл: 3,73

7 место: «Аквариум — Что нам делать с пьяным матросом?»

Скриншот голосования

 
YouTube4:12
 
Средний балл: 3,725

8 место: «Dizzy Jazz — Тише»

Скриншот голосования

 
YouTube1:50
 
Средний балл: 3,722

9 место: «Игорь Растеряев — Озеро чуди»

Скриншот голосования

 
YouTube3:36
 
Средний балл: 3,70

10 место: «Ленинград — Вояж»

Скриншот голосования

 
YouTube5:19
 
Средний балл: 3,698

11 место: «Ravanna — Танцпол»

Скриншот голосования

 
YouTube3:57
 
Средний балл: 3,68

12 место: «ВИА Пролетарское танго – Колыбельная Невы»

Скриншот голосования

 
YouTube4:37
 
Средний балл: 3,66

13 место: «Площадь Восстания — Лети»

Скриншот голосования

 
YouTube4:11
 
Средний балл: 3,65

14 место: «Отава Ё — Ой, Дуся, ой, Маруся (казачья лезгинка)»

Скриншот голосования

 
YouTube5:41
 
Средний балл: 3,64

15 место: «Harley McQuinn — Орден Святого Вискаря»

Скриншот голосования

 
YouTube3:23
 
Средний балл: 3,6

16 место: «Little Big — Rave On»

Скриншот голосования

 
YouTube3:37
 
Средний балл: 3,595

17 место: «Little Big — LollyBomb»

Скриншот голосования

 
YouTube5:16
 
Средний балл: 3,59

18 место: «Ленинград — Ч.П.Х.»

Скриншот голосования

 
YouTube3:59
 
Средний балл: 3,58

19 место: «Ленинград — Кольщик»

Скриншот голосования

 
YouTube4:19
 
Средний балл: 3,51

20 место: «НОМ — Песня про зайцев»

Скриншот голосования

 
YouTube6:55
 
Средний балл: 3,49

21 место: «Fallcie — Rock’n’Rolla»

Скриншот голосования

 
YouTube3:05
 
Средний балл: 3,45

22 место: «Скворцы Степанова — Mustaherukkahilo»

Скриншот голосования

 
YouTube4:38
 
Средний балл: 3,44

23 место: «Сурганова и Оркестр — Сюзан»

Скриншот голосования

 
YouTube6:42
 
Средний балл: 3,43

24 место: «Max Ananyev — Afternoon»

Скриншот голосования

 
YouTube3:49
 
Средний балл: 3,39

25 место: «Nettle Carrier — Milestones»

Скриншот голосования

 
YouTube4:39
 
Средний балл: 3,35

Продолжение следует

Кто одну правду сказывает, того и слушать не стоит

Сто лет и чемодан денег в придачу

4.4.2018

Юнас Юнассон

В умении заворожить слушателей своими историями вряд ли кто мог сравниться с моим дедом, маминым отцом, когда тот усаживался на лавочку у крыльца, чуть подавшись вперед и опираясь на палку, с полным ртом табачной жвачки.

— Но дедушка, — изумлялись мы, внуки, — неужто все это так и было на самом деле?

— Кто одну правду сказывает, того и слушать не стоит, — отвечал дед.

Ему посвящается эта книга.

Юнас Юнассон  https://www.litmir.me/br/?b=163552

  Аudio Theater

Опубликовано: 2 апр. 2018 г

.

В дом престарелых прибывает на торжественный обед по случаю столетия господина Карлсона местный начальник, но не любящий шумихи юбиляр в тапочках вылезает в окно и исчезает. За первый час свободы он успевает ограбить бандита-рэкетира, и теперь за стариком гонятся и полиция, и бандиты. Но Аллан Карлсон не впервые попадает в переделку и не теряет оптимизма и чувства юмора — авантюрист и специалист по бомбам и взрывам, он живет по принципу «все есть как есть, а будет как будет». Аллан не загадывает вдаль, не интересуется политикой, не ищет славы, но оказывается чуть ли не ключевой фигурой всех важнейших событий двадцатого века: он на короткой ноге с Трумэном, он ужинает со Сталиным, его снабжает деньгами Мао Цзэдун, к нему прислушивается Оппенгеймер. В этой очень веселой сказке для взрослых Юнас Юнассон успевает посмеяться над детективом, романом воспитания, семейной сагой, сентиментальной любовной историей и предложить свою версию истории двадцатого века, ни на секунду не прерывая захватывающего повествования с погонями, побегами и подкупами. Знаменитый режиссер комедийных сериалов Феликс Хернгрен сейчас снимает по этому роману, второй год остающемуся самой продаваемой книгой в Швеции, фильм.

Свежие записи

Архивы публикаций

Рубрики сайта

Просмотры